— А почему Гельсингфорс? — только и успела я спросить и сразу поняла, что вопрос мой выглядит глуповато: собственно говоря, Гельсингфорс был таким же абсурдом, как и все остальное, но почему-то именно он изумил меня больше прочего. Старик усмехнулся.

— Вас только это удивило? Это хорошо. Потому что вы там окажетесь с вашей малышкой.

Он нагнулся и аккуратно погладил Стейси по голове. Рука у него была удивительно изящная: длинная, узкая, с тонкими пальцами музыканта.

— И еще одну историйку на прощание. У одного мужика жил в батраках ангел (тут я насторожилась). За какую провинность он туда попал — неизвестно: может быть, за грехи послан был, а может, просто места другого не нашлось. Знаете, как у нас старцы говорят: скоро в монастыре будет как в миру, а в миру тогда станет как в аду. Так вот, может быть, его и послали вниз, к нам, грешничкам, чтобы он посмотрел, каково в миру бывает. В общем, работал он у мужика — не сказать, чтобы лучше всех, но и не хуже других. Но однажды в него словно бес вселился — это в ангела-то. Шел он мимо церкви, да как начал вдруг в нее камнями бросать! Поднимает с земли и мечет, один за другим, только что ничего не разбил, а все они сбоку да сверху летели, но народ напугался, кто-то даже попрятался. Потом надоело ангелу кидать камни, пошел дальше и видит — кабак, а в нем мужики сидят и беленькую пьют — день-то праздничный. Тогда он при виде кабака на колени повалился, кланяется ему в землю, крестится, молитву читает. Тут мужики выбежали, богохульства такого не стерпели и погнали его оттуда, да еще тумаков надавали. А дальше встречает он нищего, который в той деревне был вроде юродивого, а кое-кто вообще его за святого почитал: всегда старались ему дать копеечку, а у кого копеечки нет — хоть ситного кусок. Так ангел наш как увидел его — прямо с бранью накинулся и даже погнался за ним, пока тот нищий через забор не перемахнул в чужой двор, только тут от него отстал.

Ну, мужики пошли к попу и говорят — дескать, ангел-то наш сбесился, а может, он и не ангел никакой. Поп говорит: приведите его. Сбегали, привели — тот идет спокойно, как ни в чем не бывало, даже усмехается. Поп у него спрашивает: что это ты, такой-рассякой собачий сын, в церковь Божью камни бросаешь, на кабак молитву творишь, а юродивого нашего Силуана, человека Божия, норовишь обидеть? А ангел так посмотрел вокруг, улыбнулся и отвечает. В Божью церковь, говорит, я кидал камни оттого, что над ней нечисть вилась и на крышу уже садилась, а я ее отгонял. На кабак молился потому, что там крестьяне сидели и душу свою топили в вине окаянном, так я за спасение их души и молился, и о вразумлении заодно. А нищий ваш никакой не нищий и не юродивый — специально кривляется, а деньги копит и под матрасом своим прячет, у честных нищих хлеб отнимает. Призадумались мужики.