Отобрав Стейси у Мамариной, которая посмотрела на меня волком, но не сказала ни слова, я отвела ее на кухню и накормила бисквитами с молоком и яблоком. Несколько бисквитов я отнесла и Клавдии, но та категорически отказалась есть. Я рассказала ей о моей неудачной попытке вызвать доктора Риттера, о визите к Шленскому, о том, что мне страшно не хочется ее оставлять, но отпускать полубезумную Мамарину с девочкой мне не нравится еще больше… В какую-то минуту я даже думала, не открыться ли ей — мелькнула у меня мысль, не была ли она приставлена к Рундальцову так же, как я к Стейси, но все-таки многолетняя привычка к скрытности меня остановила. Конечно, я совершенно не боялась от нее заразиться: человеческие хвори к нам не пристают. Рассказывая ей о своем сегодняшнем дне и объясняя, почему я оставляю ее в беспомощном состоянии, я присела на краешек кровати. На какой-то моей фразе она взяла меня за руку своей горячей обезьяньей лапкой и поднесла ее к своим запекшимся губам. В этот момент Мамарина позвала меня. Поцеловав Клавдию в пышущий жаром лоб, я спустилась в прихожую.

Оказывается, пока я была наверху, Мамарина со своей новой предприимчивостью успела сбегать за извозчиком, что было по нынешним временам не так-то просто: теперь они водились только в основных точках притяжения вроде вокзала и на главных улицах. Не знаю уж, сколько она ему пообещала, но я застала его уже с самодовольным видом волокущего последний чемодан (вещи Клавдии были аккуратно отставлены в сторону). Дверь мы оставили незапертой — в надежде, что доктор или отец Максим успеют раньше возможных грабителей. Я уезжала отсюда с тяжелым сердцем, успев привязаться и к самому дому, и к его обитателям; Мамарина, поглощенная своей мономанией и вся устремленная вперед, кажется, вовсе не обращала внимания на эти лирические пустяки, а Стейси если что-то и чувствовала, то виду не подавала.

До вокзала мы добрались необыкновенно быстро: улицы были пусты и темны (уже смеркалось), только несколько раз нам встречались какие-то явно источавшие опасность группы вооруженных людей — или революционные патрули, или мародеры. Наш возница втягивал голову в плечи в трогательной попытке сделаться незаметнее и начинал нахлестывать бедную, ни в чем не повинную лошаденку, как бы подсознательно намекая встречным, что по части жестокости он им не уступит: мне даже пришлось, наклонясь к нему, шепотом пообещать отрезать ему ухо, если он не перестанет бить животное. Он посмотрел на меня ошалелыми глазами и, видимо, решил, что ослышался, но кнут все-таки убрал.