Насколько пусты были вечерние улицы, настолько многолюден вокзал, как будто все оставшиеся в живых обитатели Вологды вдруг разом решили ее покинуть. Извозчик, опасливо на меня поглядывая, сгрузил наши вещи: думаю, что он сбросил бы их и прямо в грязный снег, но неожиданно среди хмурой толпы нашелся носильщик — трогательный привет из ушедшего времени. Еще год назад мы бы отправили его в кассу за билетами первого класса, а сами ждали бы звонка в здании вокзала, но что-то подсказывало, что теперь так сделать не получится. На счастье, он оказался толковым (хотя и весьма алчным, судя по сумме запрошенного гонорара) малым и разом объяснил нам, что надо делать: «Вы, дамочка, в кассу бежите хвоститься (это мне), а вы с дитем постойте вещи посторожите, а я побежу до машиниста, узнаю, когда подавать будут».

За неимением лучшего, мы согласились с этим планом; я только предложила отвезти тележку с вещами куда-нибудь в уголок, чтобы Мамариной со Стейси не пришлось стоять на проходе. Это оказалось неожиданно счастливой идеей: когда мы огибали угол станции, нам встретился носатый смуглый господин очень деловитого вида в форменной тужурке и фуражке, который, завидев Мамарину, вдруг остановился и воскликнул:

— Елизавета Александровна, вы ли это? Вас ли имею счастье лицезреть?

Мамарина, весь день с утра бывшая в озабоченно-нервическом состоянии, немедленно расцвела и заворковала: я лишний раз задумалась о силе тех особенных внутренних эманаций, которые способны мгновенно преобразить женщину определенного склада. Носач оказался бывшим начальником станции, а ныне зампредревкома железных путей или что-то в этом роде — в общем, достаточно влиятельным лицом, чтобы избавить нас от всех вокзальных тягот. Носильщик, вытянувшись в струнку, трепетал, пока тот, разбойничьим свистом подозвав кого-то из своих подручных, быстро давал ему отрывистые распоряжения. Кое с чем справиться он все-таки не мог: так, все залы были давно превращены в какие-то простонародные лежбища и безнадежно заплеваны, но он приютил нас в собственном просторном кабинете и даже напоил горячим чаем. Когда подали поезд, он самолично сопроводил нас в вагон и провел в отдельное купе, причем носильщик затащил вещи в него же: история, для прежней жизни совершенно невообразимая. На прощание носач настоятельно рекомендовал немедленно запереться на замок и цепочку и никому ни под каким видом не открывать до самого Петрограда, после чего раскланялся.

Стучать в дверь начали буквально через полчаса после того, как поезд, тяжело содрогаясь, отошел от платформы. Сперва какой-то лакейский тенорок, легонько побарабанив, протянул «чайку изволите ли?», но мы, помня о строгих напутствиях благодетеля, продолжали сидеть молча, как мышки. Видя, что это на нас не подействовало, волк скинул овечью шкуру и заколотил в дверь изо всех сил с криком «открывай». Стейси, до того дремавшая на пыльном плюшевом сиденье, проснулась и заплакала. Больше скрываться смысла не имело, так что я по возможности твердым голосом спросила, что угодно стучавшему. «Отряд по борьбе с контрреволюцией, спекулянтов ищем». «Надо открыть», — прошептала мне Мамарина. Она сидела на своей полке, сжавшаяся в комок, бледная, как лист бумаги, и теребила какую-то тряпицу. При взгляде на нее меня затошнило от злости: она сама по себе достаточно меня раздражала еще в прежнее время, но теперь, когда только благодаря ее порывам мы оказались заперты в этой квадратной клетке, несущейся боком со скоростью пятьдесят миль в час, ее горестный вид вызвал во мне прилив ярости. «Сидите тихо», — сказала я еле слышно. За дверью завозились, еще подергали ручку, и новый голос объявил, что если мы не откроем через десять секунд, они будут стрелять через дверь. Стейси рыдала. Мамарина, спохватившись, пересела к ней и стала шепотом ее утешать. Быстро прикинув наши небогатые возможности (вылезти в окно? спрятаться под сиденье?), я все-таки решила приоткрыть дверь на цепочку, чтобы оценить обстановку: в конце концов, если бы врагов было двое или трое, я могла бы попробовать, заведя их внутрь, убить по одному и засунуть тела в рундук — пока бы их спохватились, пока начали бы искать, мы бы вышли в Череповце и наняли бы лошадей до Пешехонья или Весьегонска. Крикнув: «Я открываю, не стреляйте», я приотворила дверь на длину цепочки — и увидела перед собой хорошо знакомую бородатую рожу моего недавнего обидчика. Судя по его воспаленным векам и покрасневшим белкам, последствия нашей вчерашней встречи у него до сих пор не прошли. Он меня тоже узнал, но, против ожидания, не попытался, пользуясь случаем, до меня добраться, а как-то почтительно осклабился. «Ну, бой-баба, — проговорил он, усмехаясь и ка-чая головой. — Ловко ты меня тогда. Ты только не дерись больше. Муку, масло, сахар не везешь?» «Нет», — отвечала я, не покривив душой. «Хорошо, что у тебя ногти короткие, — продолжал он думать все ту же вчерашнюю мысль. — А то бы учиться мне сейчас на шарманке играть». «Хорошо», — согласилась я. «Да ведь с шарманкой еще обезьянка нужна, а где ее взять». Тут я не нашлась что ответить и только пожала плечами. «Ну лежите тут, отдыхайте, как баринá (он сделал ударение на последний слог). — И главное, не открывайте никому — а то, знаете, народ». Меня распирал какой-то судорожный, из груди рвущийся смех, но мне хватило сил молча кивнуть ему и тщательно закрыть дверь.