В отличие от большинства представителей своей профессии, повар был невысок, болезненно худ и бледен — либо всегда осыпан мукой — так что в окружении плечистых, рослых и краснощеких женщин, помогавших ему на кухне, он смотрелся каким-то дитятей из пословицы про семь нянек. Очевидно, все эти годы его подтачивал таинственный недуг, который в результате и свел его в могилу: однажды дождливой осенью он слег в постель, и через несколько дней те же самые гренадерши, рыдая в унисон, снесли его миниатюрный гроб на кладбище (погост, пополняемый объединенными усилиями туберкулеза, чехословацкого климата и неумехи-доктора, у гимназии был свой).

В его-то недолго пропустовавшей квартире и поселился Михаил Дмитриевич. Внешне, между прочим, он был слегка похож на покойного повара, словно состоял его дальним родственником и получил его квартиру по наследству, а не благодаря прихоти гимназического начальства: был он невысокого роста, крепко сбитый, с крупными оттопыренными ушами и удивительно пустыми глазами свинцового цвета — бывают такие куклы, особенно в немецких землях, которые, даром что изображают младенцев, наделены волею создавшего их мастера недетскими, безразличными ко всему глазками с темно-серой радужкой и редкими ресницами. Неприятной особенностью его облика был своего рода нервный тик: время от времени, зачастую посередине разговора, он вдруг замолкал на полуслове, закрывал глаза и с каким-то болезненным содроганием высовывал длинный, отвратительно мокрый красный язык с тонким кончиком. Показывался он у него изо рта на какие-то секунды, после чего убирался прочь, и он продолжал фразу ровно с того же места, где остановился.

Родом Гродецкий был откуда-то из Полтавской губернии (он называл городок, но я не запомнила), служил в гимназии, имел жену и двоих детей. Был он, кажется, в то время совершенно счастлив — иногда, когда на него нападал особенный стих, он любил подробно и многословно рассказывать о каких-то вещах, которые в обычное время и вовсе не замечаешь — как, например, в один год был необыкновенный урожай вишни и как его жена («моя Галиночка Павловна», — как он ее называл) наварила много варенья. Казалось бы, трудно вдохновиться этой историей! — но у него она выходила с таким наивно-поэтическим напором, что я поневоле сочувствовала всем участникам, тем более что итог в виде пузатых, в ряд стоящих глиняных горшочков был результатом действительно недюжинных усилий по спасению вишневых деревьев от заморозков, дроздов, соседских мальчишек и прочих подстерегающих их опасностей.