Несмотря на многократные предупреждения директора, для взрослых работников гимназии Моравска-Тршебова казалась совершенно безопасным местом. Наверное, если громко заговорить по-русски в местной пивной пятничным вечером, можно было бы напроситься на открытый конфликт, но при соблюдении очевидных мер предосторожности нам ничего не угрожало. По крайней мере, я раза два-три в месяц пешком проходила через весь город к станции и на весь день уезжала на поезде в Прагу, увозя с собой груду сделанных за это время цветов, упакованных, чтобы не помялись, в особые картонки. Там я сдавала их в специальный магазин при Ольшанском кладбище, получала свой скромный гонорар, с которым ехала в Градчаны, где в полуподвальной лавке покупала запасы бумаги, проволоки и красок. Хозяин-горбун, всегда сам обслуживающий посетителей, вечно покашливал так, как будто вы сказали какую-то неловкость, и он старался деликатно обратить на это ваше внимание. Сперва меня это смущало, но после я привыкла; впрочем, в лавке было сыровато — сказывалась близость Влтавы.

Иногда оттуда я сразу ехала на вокзал и обратно в Моравску-Тршебову, но чаще задерживалась в Праге. В дурную погоду я проводила несколько часов в русской библиотеке, листая подшивки «Последних новостей» или «Возрождения», свежий номер «Современных записок» или просто взятые наугад тома из марксовских собраний. Иногда заходила в маленькое кафе, содержавшееся русским беженцем, некогда отправившимся куда-то на американский север мыть золото и как раз возвращавшимся с добычею домой, когда с хрустом упали вдруг между бывшей Россией и всем остальным миром непреодолимые завесы. Если же погода была хорошей, я обычно отправлялась бродить по городу — гулять вдоль набережных, взбираться на холмы, кружить по лесным тропинкам Петршина. С какого-то момента, особенно когда я выбирала маршруты вдоль реки, ко мне стал присоединяться покойный доктор.

Впервые я встретила его на Карловом мосту, рядом со скульптурой «Видения святой Луитгарды». Между прочим, житие этой Луитгарды понравилось бы, думаю, отцу Максиму, хотя оно совсем и не напоминало биографии его любимых суровых северных монахов. Она была дочерью богатого крестьянина. С самого детства ей не повезло, она родилась с небольшим недугом, искривлением шеи — это сейчас, в двадцатом веке, ее в два счета могли бы вылечить, но тогда, в четырнадцатом, это было безнадежно. С двенадцати лет она поступила в общину бегинок, где провела почти четверть века, когда наконец Христос явился ей во сне и приказал основать монастырь с тридцатью четырьмя послушницами — по числу лет его земной жизни: новшество состояло в том, что он велел ей прибавить к своему традиционно считаемому возрасту год, проведенный в утробе. Место для монастыря недалеко от деревни, где она родилась, подобрал ее крестный, а необходимые для этого средства ей удалось собрать, странствуя по всей Европе. Была она поэтессой, сновидицей, предсказательницей; в частности, провидела предстоящую эпидемию чумы, от которой сама же и умерла (впрочем, как сказал бы Шленский, в Cредние века, чтобы предсказать чуму, необязательно было быть провидцем).