Братья опять уселись, допили вино из бутылок. Нашли в кухне еще. Вынесли в гостиную, раскупорили и приложились снова.

Рамон Васкес уже напоминал восковую фигуру покойной Звезды в Голливудском Музее.

- Получим свои 5 штук и отвалим, - сказал Линкольн.

- Он же говорит, что их тут нету, - сказал Эндрю.

- Педики - прирожденные вруны. Я их из него вытрясу. Ты сиди и винцо себе пей.

А я этим гондоном займусь.

Линкольн поднял Рамона, перевалил себе через плечо и отнес в спальню.

Эндрю остался сидеть и пить вино. Из спальни доносились какие-то разговоры и крики. Тут он увидел телефон. Набрал нью-йорскский номер, за рамонов счет. Там жила его бикса. Она свалила из Канзас-Сити за лучшей жизнью. Но до сих пор писала ему письма. Длинные. Жизнь пока не улучшалась.

- Кто?

- Эндрю.

- О, Эндрю, что-нибудь случилось?

- Ты спала?

- Собиралась ложиться.

- Одна?

- Ну конечно же.

- Так вот, ничего не случилось. Этот парень меня в кино протащит. Говорит, у меня лицо утонченное.

- Ох, это же чудесно, Эндрю! У тебя прекрасное лицо, и я тебя люблю, сам знаешь.

- Конечно. Как у тебя там, киска?

- Не очень, Энди. Нью-Йорк - холодный город. Все только в трусики норовят залезть, им одного подавай. Я официанткой работаю, сущий ад, но думаю, что получу роль во внебродвейской пьесе.

- Чё за пьеса?