Неудивительно поэтому, что среди прочих сокровищ бежавшие в Константинополь с родителями и без оных юнцы принесли и привычку к стихотворчеству, и Цех поэтов, собиравшийся на улице Брусы⁵ и враждовавший с поэтическим кружком, собиравшимся на улице Пера и отличавшимся более левыми, в литературном, разумеется, только смысле, убеждениями⁶, – были оба такими же местами постоянного пребывания всех молодых людей и девиц, за исключением сбытчиков, презиравших поэзию и предпочитавших философию. И, когда история в Айя Софии неожиданно выдвинула на первый план личность Синейшины, иначе Белоусова, чувствительная молодежь первая отозвалась на это потоком поэтических произведений. Вместо набившей оскомину лирики – возрождение славянофильских возвышенных чувств. Вместо тютчевской лирики и растворения в природе – тютчевская политика и растворение в славянстве. Можно было бы наполнить тома чудесными образцами, в которых прославлялся на всяческие лады подвиг и смелость Белоусова. И вот, не будь стихов, о Белоусове поговорили бы и забыли. Но можно ли было с таким пренебрежением отнестись к прославленному музами герою? Разве названный в стихах героем может быть на самом деле не героем? И обильная сия литература заучивалась наизусть, переписывалась, умножалась, заставила на цеховых собраниях говорить о возрождении гражданской литературы, и в шуме литературных споров слава Синейшины поднялась высоко над византийским станом.

А что в это время делал Ильязд?

Правильный подзатыльник действительнее многих часов философии – положение, представлявшее <еся> истиной на следующий день. Побоище на празднике повергло ее⁷ в еще большую сонливость. Но эта затрещина, повторение той, полученной при въезде в Босфор, совершенно такая же, не только устанавливала тождественности Мумтаз-бея теперешнего и давешнего. Она также устанавливала тождественность Ильязда теперешнего и давешнего и действительность некоторых явлений. Затрещина чудодейственно отрезвила его от литературы. И теперь он держался с энергией утопающего за эту затрещину, за кусочек действительности, ею открытый, остерегаясь потерять нечаянно свалившееся сокровище. Он был более чем признателен Синейшине.

Несмотря на Рамазан, на общее возбуждение умов и на ловко разыгранную в Софии комедию, выступление Синейшины не возымело таких последствий, на которые он рассчитывал. Местные власти увеличили количество патрулей в Стамбуле, русские исчезли там из обращения, и только, никаких столкновений или нападений не было, и о появлении белого офицера, казалось, забыли с такой же быстротой, как о картонном параде философов.