Но у нас есть другой критерий, от которого мы не сумели до сих пор отделаться. А между тем все разговоры о том, дрянь искусство или вещь задушевная, что разрушать и что отстраивать и все красноречие, вокруг которого мы будем еще вертеться не одну сотню лун, не достигают цели, пока не будет поднят один маленький и щекотливый вопросик – о талантах и дарованиях.

Нужно ли вдохновение или нет для творчества, на это мы еще имеем разные ответы. Но вот вопрос о даровании. Как быть с этим? Судейкин⁹, уходя с моего доклада о доме на г<овне>е¹⁰, говорит Липшицу¹¹: это все так, но ведь он талантлив. Липшиц отвечает: конечно, этого никто не отрицает. Я извиняюсь перед авторами разговора, если он передан мной не слишком точно. Но пусть из одолжения ко мне все останется на своих местах.

Вот мнения, в которых необходимо разобраться. Имеет ли значение дарование в искусстве? Все вы скажете: да. Достаточно ли дарования? Липшиц говорит: нет. Судейкин по существу согласен с Липшицем, но он в той игре, которую мы втроем ведем с болваном искусством, ставит мне ремиз¹²: – Зданевич талантлив, он себя еще покажет. Липшиц, разумеется, оставляет вопрос открытым: нечего забегать в будущее. Очередь за мной. Разрешите. Я иду с бубнового туза.

Раскроем карты. Пять минут внимания и терпения. Я постараюсь вполне объясниться. Господин Гургенов издает в Москве книгу стихов с собственным портретом и называющуюся “Стихотворения Гургенова”¹³. При всем его желании писать, это ему почти не дается. О даровании Гургенова и речи быть не может. С мучением он выжал из себя несколько страниц, и это было его единственным подвигом в жизни. Вот что он пишет между прочим:

Разрешение и облегчение, которыми кончает поэт, дорвавшись до конца стихотворения, так же выразительны, как скач лошади. Я не могу отказать этому стихотворению в том, чтобы не обратить на него внимания. Другой поэт, Мельников, выпустил в Берлине книгу, которую он назвал “Демон, восточная повесть”¹⁴. В предисловии автор сообщает, что источником его поэмы послужила опера Лермонтова “Демон” и что его юная детская душа осчастливит в будущем публику еще множеством подобных же откровений. Интерпретирован “Демон” Лермонтова так. Допустим, Лермонтов пишет:

Мельников ставит:

и т. п.

Иногда строчки растягиваются. Заменяя так одни слова другими, автор движется по пути контрастов. И если “Демон” Лермонтова никакого впечатления, кроме пресного, сейчас не производит, то “Демон” Мельникова таит в себе немало острых положений:

Терентьев потратил немало труда, чтобы обосновать тот прием творчества – его, Крученых, Пушкина и Маринетти, – который последний звал imagination sans fils, а Терентьев прозвал “маршрутом шаризны” (по Круч<еных>: “Пароход восторжен от маршрута шаризны”)¹⁵.