С тех пор все во мне сошло на нет. Мои ноги переместились, и я перестал расти. Моя мораль также разрушалась, как и мое тело. Из очаровательного, гениально одаренного существа я стал тупым, бездарным, злым и порочным. В школе меня терпеть было невыносимо. Мое отношение к занятиям изменилось – из лучших учеников я стал худшим. К этому прибавилась еще пророческая болтливость. Поэтическое воспитание, привитое через папильотки, испарилось, память угасла. Я стал тем отвратительным дегенератом, каким и остался. Вот что значит перестать быть девушкой. Я приехал тогда в Петербург, где открыл “Школу Поцелуев”³⁵.

Игорь Терентьев, мой добрый и славный биограф, причислил меня к лику святых. Не знаю, так ли это. Об этом мы еще поговорим. Вот что он обо мне пишет.

Илья Зданевич “молодые годы провел между Кавказом, Петербургом, Москвой и Парижем, где выступал публично с лекциями, чтением чужих стихов и просто так. Общие знакомые передают анекдоты о “Школе Поцелуев”, открытой будто бы Ильей где-то на Севере, говорят о блестящей речи, произнесенной им в Кисловодске, кутежах, о распутстве, дерзости и веселом нраве добродушного, эгоистичного, сухого, сентиментального, сдержанного, запальчивого и преступного молодого человека. Вызывая в людях не только уважение, презрение, злость, но и участие, Илья много слышал полезных наставлений от родственников и друзей, которые всегда чувствовали, что юноша пойдет далеко”³⁶.

Как далеки эти мирные и тихие повести Святого Терентьева от моей второй действительности. Школа Поцелуев была первой в России лигой любви. Это кончилось двумя убийствами, тремя самоубийствами и четырьмя витийствами. Я назову имена витий – все они пошли по плохой дороге. Это были Хлебников, Маяковский, Крученых и – прости меня, дева Мария – названный в честь меня Ильей Эренбург³⁷. Я закрыл Школу, как закрывают рот, и возненавидел землю³⁸. Подошва ботинка не казалась мне достаточной. Это был бенуар театра жизни. Я прибавил три сантиметра подошвы и влез в бельэтаж. Потом я сделался чистильщиком обуви на Невском. Вы слышали, может быть, о той глупой философии, которую я тогда развел вокруг башмака. В Москве из-за башмака и Венеры мне вскрыли вены. Настала та эра, которую историки называют эпохой башмака в истории России. А кончилось все знаменитой историей с брюками. Башмак – символ презренья нашего к земле. Брюки мы заворачиваем тоже из презрения. Но лучше их подрезать? Я взял ножницы и подрезал. Брюки быстро износились. Я опять подрезал. Пришлось распустить подтяжки. Укорачивая так внизу брюки на нет каждый день, я вскоре обнаружил, что это презрение ведет к тому, что подтяжек не хватает и брюки приходится носить не на поясе, а на крупе (одна из присутствующих здесь дам признавалась, что у лошадей круп – лучшая часть тела, у ослов также).