Так вот. Через некоторое время верх брюк пришлось носить так низко, что я не снимал пальто и еле двигался – так я первый в моду ввел entraves³⁹. Скоро я не мог ходить, и укороченные штаны были ни к чему. Раз на Невском они упали, меня арестовали и долго удивлялись, как это человек мог ходить в подобном коротком трико. После этой глупой истории, сыгравшей самую решающую роль во второй половине моей жизни, все для меня было потеряно.

Я убил, еще раз убил, опять убил, потом опять убил и попал в тюрьму. Выйдя оттуда, поступил на содержание к старухе. Ограбил ее (Раскольников списан с меня), но попался только на карманной краже. Опустился. Не погиб только потому, что не пил и стал целомудрен. Но из цеха наборщиков был исключен со скандалом. Обвинялся в хищничестве. Уголовщина мешалась с гололобовщиной⁴⁰. Раскрашивая лицо, выдавал себя с 1912 по 1917 год за поэта, никогда не будучи таким. Впрочем, я и сейчас выдаю себя за поэта, не будучи таковым. Но там, в Петербурге, все было потеряно. Меня обвинили в литературном мошенничестве, и Бальмонт меня возненавидел. “Современные записки” – знаете, эсеровские записки, здесь теперь издающиеся, – взяли меня полотером. Керенскому я переписывал его статьи. Зензинов⁴¹ во мне души не чаял. Но было еще самодержавие, и они были бессильны. Меня посадили в тюрьму, и вторая полоса моей жизни кончилась.

Революция разбила двери тюрем, и я вышел на свободу. Так началась третья эпоха моей жизни.

Дальше мошенничать стало невыгодно. Посудите сами. Александр Бенуа хотел учредить министерство искусств. Я повел в 1917 <году> энергичную агитацию, организовав Союз деятелей искусств, действовал, агитировал, произнес знаменитую речь 23 марта в Михайловском театре, и Бенуа провалился⁴². Но когда стали выбирать по куриям Совет Союза, не оказалось места. Критик искусства – смеетесь вы, что ли? Одну критическую книгу написал на своем веку, и ту о Ларионове и Гончаровой, и ту под псевдонимом⁴³. Поэт? Но никто никогда не слышал его стихов – да их у него и нет. Когда из огромного зала заседаний все деятели искусств разбрелись по комнатам для выборов, я, аниматор и витиератор, остался один. Мне некуда было идти. Я сел за стол. И заплакал. Первый раз в моей жизни заплакал.

Когда я был девушкой, я болел менструациями, это была кровь, но не было убийства. Я решился теперь на бескровное убийство всего – всей жизни, литературы, Сологубов, русского языка, России. Мошенничать нельзя было больше. Я написал и поставил “Янку круля албанского”⁴⁴. Терентьев в своей книге так отмечает этот факт: “Молодой человек слушал всех и все наставления исполнял, уделяя каждому неделю, месяц или год. Но в то же время, безо всякого призвания – по собственной доброй воле – Илья стал поэтом”⁴⁵.