Переговоры с племенными старейшинами оказались такими же щекотливыми и запутанными, как и торги с управленцами кинопроизводства – и по примечательно сходным причинам. Пекиты – народ, чья культурная жизнь сосредоточена на нюансах ветра, на способности правильно прочитывать шепотки господствующего настроения. Настроение было их компасом, их проводником, барометром их существования и той туманной тени, что здесь и сейчас накладывалась на тамошность мира духов. Неумение уловить верное настроение оставляло человека в неведении относительно первоочередных вопросов, ссылало его в изгнание от истины и бросало на тропе к одиночеству, сумасшествию и голоду. Поскольку настроение складывалось из коллективного ощущения сопутствующих присутствий, как зримых, так и нет, идеальной тактикой в племенном обществе было поддерживать взаимно приемлемый уровень гармонии, доброжелательную атмосферу среди всех членов, иначе мог быть взыскан психический долг. А чем больше тебе должны, духовно и эмоционально, тем ты богаче. Присутствие Дрейка на охоте и его предложение финансовой компенсации за эту привилегию должны были рассматриваться вот в этом непростом неверном свете. Кроме того, раз успешная охота зависела от успешного толкования знаков джунглей, имелся страх, что Дрейк, по сути своей – ходячее хранилище западной нервозности, неуклюжести (как ума, так и тела) и общей бесчувственности, – мог бы разбить вдребезги настроение, распугать добычу. Это же, в конце концов, и есть то, в чем смысл Запада: ворваться, выместить – с ружьем, бульдозером, неритуализованным беспокойством. Поэтому случай Дрейка отнюдь не был простым; решение потребует времени, обдумывания и благоприятных предвестий. Дрейк этим соображениям сочувствовал – он понимал, что его судят, поэтому подождет, не жалуясь, докажет, что он парень способный, тем, что сдюжит, делать будет все, что бы от него ни потребовали, столько, сколько понадобится, чтобы получить утвердительный ответ, – добродетель терпения возобладает над сомнениями пекитов.

Шесть дней.

Настроение у Аманды становилось все более кислым с каждым закатом. Поутру, разбуженная вездесущими звуками коммунального довольства, она лежала на пороге еще одного сияющего дня и думала: я в раю, да, так почему же мне так грустно? Но как бы ни старалась она, давлению ее ощущений невозможно было сопротивляться долго: посреди чрезмерного немыслимого великолепия земли, разносторонней красоты ее народа жизнь – скаредная добыча и трата ее – оставалась до ужаса закоснелой (устрашающее напоминание о ее собственном безнадежном порабощении тем принципом, к какому притягивают нас чары удобства); требования племенного общества, налагаемые на понятие об индивидуализме, были достаточно строги, чтобы притопить разрастающееся эго в потоке общественных и духовных необходимостей, не было тут никакого тайного «я» в широко понимаемом западном смысле этого слова, частное пространство равнялось публичному – и наоборот; и превыше и дальше всех этих забот маячило животное однообразие эдемного состояния, те же обязанности, та же пища, те же шутки, то же небо, безмозглая рутина, психически до того нервирующая, неудивительно, что пекиты так увлекались различными драмами в мире духов – то был их театр, их «мыльная опера», и неудивительно, что все их гости принуждены были выступать перед целой деревней – нужда в новизне, в развлечении даже грубейшего пошиба повсеместна и неугасима.