Пока этот пыл обуревал девицу, король Бан страдал ничуть не менее. Поневоле он не был так смешлив и весел, как обыкновенно. Он не мог уразуметь, откуда явились ему такие помыслы и желания; ведь у него была супруга, молодая и любезная, прекрасная не менее, чем дочь Агравадена; ни за что на свете не хотел бы он нарушить свою верность ей. И потом, разве не был он гостем благородного и учтивого рыцаря, который оказал ему все почести, каких он только мог пожелать? Разве не обвинят его в предательстве и вероломстве, если он учинит бесчестье и подлость столь достойному мужу? А может ли быть оскорбление более тяжкое, чем похитить честь его собственной дочери? Эти раздумья жестоко терзали его, так что, вопреки наведенным чарам, он решил перетерпеть тернии, его пронзающие, и не навлекать позор на хозяина.

Но от Мерлина не укрылась битва, которую благонравие короля вело против его любви, и он проворчал сквозь зубы, что так дело не пойдет: «Досадно было бы оставить все как есть; ибо от их мимолетного союза произрастет плод, который принесет Бретани великую славу; стоит приложить усилия, чтобы дитя это появилось на свет. Что бы ни думал король, я довольно знаю силу чародейства и потому уверен, что он не отвергнет девицу, когда она придет к нему сама». Ужин, однако, еще не кончился; Бан и девица все так же взирали друг на друга, попеременно бледнея и меняясь в лице. Наконец, когда скатерти были сняты и руки вымыты, они подошли к окнам дворца, озирая тягучие болота, а за ними обширные леса, возделанные пашни и проблески озер. Затем настало время ложиться спать. Обоих королей провели в покой, смежный с большой залой; служанки уже постелили там два ложа, отменно богатых и красивых. Как только улеглись, Мерлин наложил на замок новое заклятие: глубокий сон простерся над всеми его обитателями, кроме короля Бана и дочери Агравадена, ибо любовь, охватившая их, не давала им уснуть. Мерлин вошел к девице, и сказал, исподволь потянув ее за руку:

– Ну-ка, красавица, ступайте к тому, кто только и жаждет вас увидеть.

Не в силах устоять, ведомая чарами, она поднялась со своего ложа неодетая, в одной лишь сорочке и легкой накидке. Мерлин провел ее мимо постелей отца, рыцарей и слуг; но те не проснулись бы, даже рухни рядом с ними стены и башни. Наконец, они вошли в спальню обоих королей, еще освещенную свечами. Они подошли к ложу, где спал король Богор, а затем и к тому, на котором король Бан тщетно призывал на помощь сон, чтобы избавить его от жара любовных помыслов.

– Сир, – сказал ему Мерлин, – вот вам прелестница и красавица; она родит дитя, слава которого прогремит на весь свет.