И так почти во всех городах. Взять Хабаровск, там тоже сидит мой знакомец – коммунист Стоянович, с коим мы дрались супротив Семенова. Более того, так против нас стоял тогда поручик Булгаков-Бельский. При Колмыкове же он был начальником офицерского добровольческого отряда, счас командующий революционными войсками.

И это командующие, а пошто же тогда Устина отвергали?».

Макар писал, часто макая перо в глиняную чернильницу, писал, чтобы самому разобраться в душах людских. Записал такие слова: «Русский народ отходчив, его можно и нужно понять. Но народ сам понял, когда увидел, что японцы не будут зазря помогать русским людям, что им нужен кусок России, им нужны русские рабы. Вот поэтому-то и решил соединиться. Это понял Ленин в первую голову, это поняло советское правительство и тут же обратилось к белогвардейцам: “Все офицеры и солдаты, которые в той или иной форме окажут содействие в скорейшей ликвидации контрреволюции на территории Восточного Забайкалья, кроме индивидуальных порок и расправ, расстрелов, будут освобождены от ответственности за их деяния, которые они совершили в составе белогвардейских армий Колчака, Каппеля, Семенова”. Подобное обращение было написано и к семёновцам. И сразу же почти половина офицеров белой армии, а солдат и того больше начали бросать Харбин и уезжать на родину, чтобы пойти воевать с Семеновым. Не сидел дома и Устин Бережнов. Он сказал, что чем быть и жить вне закона, так лучше умереть в бою. Всё сожалел, что Коршун хром, нельзя его взять с собой. Уехал на Игреньке, тоже добрый конь, обстрелян и понимающ. Я понимаю Устина, вижу, что он, в общем-то, принял большевиков, но никак не могу понять генерала Болдырева, который шел против большевиков. Хотя ходил слушок, что он якшался с большевиками, но его приструнил Колчак, и он осел. Совсем непонятны другие. Ведь окончание Гражданской войны – это есть победа большевиков, их тонкой и гибкой политики, ленинской политики. Вообще-то головат этот Ленин. Устоять, повернуть все в другую сторону при той слабости – надо иметь не просто ум, а сто умов. Жаль, что отказался идти за Устином Журавушка, так и ответил, что для спасения живота своего есть тайга, укроет и обогреет. Оно-то так, но в тайге один долго не проживёшь. Заскучаешь по живому слову и бросишься назад, хоть на смерть, но бросишься…»

Макар отложил ручку, потянулся, дунул в стекло керосиновой лампы, прошлепал босыми ногами, со вздохом лег на кровать. «Как там Устинушка наш, душа его неприкаянная? Жаль зятя, жаль сестру, что ждала его долгих пять лет, а теперь, когда стала как-то налаживаться жизнь, родился сын, опять осталась одна. Когда же кончится эта коловерть?» – думал, засыпая, Макар. Его тянуло в город, к тем событиям, которые так стремительно развивались. Но не борцом хотел он быть, а летописцем, как сам говорил, чтобы, не кривя душой, не марая врагов черной краской, описать все как есть, как сторонний наблюдатель, как человек, ни от кого не зависящий.