2

2

В Приморье относительное затишье. Устин Бережнов, командир кавроты Спасского гарнизона, не верит этому затишью, не верит и примирительному молчанию японцев. Он пытается спорить, доказывать комиссару роты Петру Лагутину, что это затишье перед грозой.

– Пойми, Петьша, что это перемирие не к добру. Японцы копят силы, японцы ищут у нас самое уязвимое место, чтобы больнее ударить.

– Я понимаю тебя, Устин, у меня тоже такое предчувствие, но мы же не можем нарушить приказ ревштаба.

– Но я не прошу, чтобы сейчас же схватиться с японцами, я требую, чтобы разрешили моей кавроте отойти, быть на безопасном расстоянии от них. Сто метров разделяет наши казармы. Внезапный удар – и от нас останутся ошмётки. Полковник Осада хорошо помнит меня, я его тоже. Так неужели ты думаешь, что он простит нам смерть своих солдат? Нет. Я тоже не прощу смерть моих парней. Мы улыбаемся, но револьверы держим на взводе.

– Ты попытайся убедить в этом наш штаб, наших командиров.

– Что я для них стою? Бывший белый, бывший человек вне закона. Что бы я ни сказал, всё прозвучит, как подвох.

– Ленин об этом тоже предупредил наших большевиков, но те не внимают голосу разума.

– Если Ленина не слушают, то меня просто поставят к стенке. Разреши ты своей властью, хотя бы на полверсты оторваться мне от самураев? Ну, Петьша? Пехоте проще, а нам будет солоно, пока оседлаем коней, пока сорганизуемся – от нас ничего не останется.

В Спасск приехал с проверкой член Временного правительства Никитин. Просмотрел списки командиров, наткнулся на Бережнова, тут же приказал вызвать его к себе. С Никитиным, к большому счастью Устина, приехал Пшеницын. Этакий красавец-мужчина с грустными-прегрустными глазами, тоже из членов правительства, но ниже рангом, чем Никитин.

Бережнов вяло козырнул, предчувствуя неприятный разговор, доложил о своем прибытии. Никитин уставился на него сверлящим взглядом, на щеках заходили желваки.

– Значит, и вы, господин есаул, перекрасились?

– Похоже, да. Красной краски на всех хватает перекраситься снаружи, но хватит ли ее, чтобы перекраситься изнутри, – дерзко ответил Бережнов.

Пшеницын вдруг захохотал. В его грустных глазах забегали веселые чертики.

– Звание? – оборвав смех, строго спросил Пшеницын.

– Штабс-капитан.

– Врет, есаул.

– Это уже налепили мне в белогвардейщину. Тех званий не признаю, признаю только фронтовые.

– У кого служил?