– Японцы больше сюда не заглядывают?

– Нет. Даже Тарабанов ушел. Но японцы стоят во всех наших городах. А это значит, что до мира далеко. Нас мучает эта неуловимая банда Кузнецова. Тоже рушит мир. Может быть, ты знаешь, где она? А, Степан Алексеевич?

– Не знаю. Неуловима она потому, что ту банду кто-то упреждает. А кто, вот этого тоже сказать не могу. Что передать Устину?

– Пусть живет мирно. Должно все уладиться. Я очень жалею, что его тропа пересеклась с Никитинской. Не хотел бы сам попасть в такой переплет. А ведь могу. Никитин косит глаза и на меня.

– А как наш Шибалов?

– Затаился и сидит на хуторе. Тоже рука Никитина, который свалил все поражения на него. В прошлом Ивана усомнился. Я Никитину тоже напомнил его прошлое, он за револьвер. С револьвером руководить может и дурак. А ты душой попробуй. Поверь людям. Иван – понимающий человек, тоже должен отойти душой, перегореть и снова быть с нами.

– Где Коваль, что его не слышно?

– В городе. Политику анархистов вершит. Стал уже анархистом-коммунистом, а нас, коммунистов, люто ненавидит. Есть слушок, что некоторых ребят подвел под расстрел. Творит грязные дела. А его брат работает с нами, деловой парень оказался, но тоже сразу усомнились в его честности, мол, брат – бандит, чего же от младшего ждать. Воюет ладно. Смел. От пуль не прячется.

– Да-а, круто все заворачивается. Путня ладная. То ты с Ковалем, то я с ним, теперь он наш общий враг. Ну, я пошел. Бывай здоров!

Бережнов осторожно закрыл дверь волостного правления, чуяло его сердце, что в последний раз закрывает. Больше ему здесь не быть.

Часть четвертая. Отверженные

Часть четвертая. Отверженные

1

1

За окном апрельская ночь. В деревне Горянка тишина, лишь взбрехнёт где-то собака да проскрипит под ветром старый тополь – и снова тишина. Но Макару Сонину не до сна. Он, взлохмаченный, распушив большую бороду, при свете лампы писал: «И ходил я во град – нашу Приморскую столицу – и смотрел, и слушал, и читал. Сколько страстей, сколько обмана, сколько крови!.. А отверженные, так на тех и смотреть страшно: пьют, буянят, стреляются. Гиблый народ, умирающее племя. А рядом сильные, рядом могучие, знают, что их дело праведное, потому гордо несут средь народа свои головы. Это те, с кем и я воевал на фронте, те, с кем мне пришлось драться с Семеновым, даже видел тех, кто побывал в “эшелоне смерти”. Их час пришел, торжество настало. Эти люди праведны, эти врать не умеют. Но пошто же врут сильные мира сего, пошто они травят и обманывают мещан и разную шушеру? Или тем мещанам, тем отверженным такое вранье по душе? Всё может быть…