– Ну что, Устин Степанович, теперь уж не знаю, как тебя называть, гражданин Бережнов. А когда-то вместе ходили по лезвию ножа.

– Как хошь, так и называй. Унес винтовки Журавушка. Думаю, что с ним и Арсё. Это они расстреляли бандитов. Что дальше? Будут сидеть в тайге, нарветесь вы на них, вас перестреляют. Они спрятались где-то в очень глухом месте. Будем надеяться, что всё обойдется. Возвращусь домой, буду искать, чтобы их вернуть в жизнь.

Лапушкин устроил встречу с Шибаловым. Ивана было не узнать. Поседел, посерел, сник.

– Рассказывай, Иван, как ты оказался в этом же мешке? – спросил Устин.

– Хочешь правду?

– Да.

– Тогда слушай. Кому-то выгодно выставить меня в роли Лота, который жил со своими дочерьми. Тайга, мол, заневестились приемные дочки, вот Шибалов и стал Лотом. Чепуха это, Устин! Чепуха и то, что я хотел на своем самолете улететь в Японию.

Границу ты знаешь, чего же говорить? Здесь скрыт дальний прицел. Меня большевики боятся. Только почему, вот этого я не знаю. Был с ними, выгоняли, снова приходил…

– А ты думаешь за что? – перебил Устин.

– За мой язык. Если бы я им подавился, мне бы легче жилось. Хочешь знать, так я разъясняю мужикам правильность идей Ленина. Нужен государственный капитализм, нужна кооперация, вовремя сделали сельхозналог, пора «военного коммунизма» миновала, говорю и о том, что здесь немало противников Ленинского начала. Нет, это не американский демократизм, это совершенно новый строй, который не прочь жить в дружбе и с капитализмом. Правильно! Без капиталистических производств мы просто задохнемся, будем топтаться на одном месте, а еще больше – ошибаться. Капиталист – это грамотный хозяин. Кулак – это культурный мужик. Надо с теми и другими надолго заключить перемирие, тем более, что у нас в руках армия, телеграф и власть, наконец-то полная. Чего же бояться-то? Да, да перемирие, этак лет на сорок-пятьдесят, тогда к нам на поклон пойдут все страны. Сейчас же нам приходится кланяться. Мужик согласен с Лениным и готов за него драться насмерть, но кому-то выгодно сделать Ленина святым, мол, он не ошибался и не ошибется. А Ленин правильно говорит, что никто не застрахован от ошибок. Но, что бы ни говорил Ленин, это доходит до мужика. Значит, мужик, пусть не открыто, ибо наш мужик говорить не умеет, но душой принял Ленина и его программу, программу большевиков.

А потом, мужики по разным делам идут ко мне: то бумагу кому-то написать, то похлопотать за своего сына, который оказался в бандитах. Порой и брякну о наших большевиках, которые больше пыжатся, чем работают. Им учиться надо, а не делать вид, что они всё знают. Сказанное, конечно, тут же обрастает недобрым комом. Всё это работает против меня. Хорошо, Пётр Лагутин грамотен, но ведь не настолько, чтобы подняться до высоты начальника милиции. Но этот учится, учится у народа, видел я у него гору книжек, растит из себя коммуниста. Похвально. А Сланкин, наш председатель райисполкома, тот ведь письма́ без ошибок написать не может, но никогда я его не видел за книжками, говорит он косноязыко, путано. А чаще стучит кулаком и грозит врагам нашим револьвером. Разве это тип будущего государственного руководителя? Помнишь, я тебе говорил о государственной машине, которую могут развалить большевики? Так вот они ее развалили. Теперь отлаживают заново. Но раз взялись отлаживать, то уж надо это делать во всю силу, не окриком, а умом, как это делал Шишканов. Учился быть руководителем государства. Тогда я не верил, что им, государством, может руководить кухарка, теперь верю, если та кухарка засыпает с книгой. Не боги горшки обжигают.