– Милый старый Добсон, – с чувством сказал Гай, глядя, как его автомобиль разворачивается и уезжает обратно в Афины.

– Раз уж нас благословил сам Добсон, нам, возможно, позволят отчалить, – заметил Фиппс. Однако жаркое солнце поднималось всё выше, в небе кружили самолеты-разведчики, а «Эребус» и «Нокс» по-прежнему оставались недвижимы.

Студенты приехали на такси, чтобы попрощаться с Гаем, и сообщили, что умер премьер-министр Александрос Коризис[99].

– Отчего он умер? – спросили пассажиры. Никто не удивился: казалось, что в мире уже не осталось ничего, что могло бы удивить людей.

– Немецкое радио сообщает, что его убили британцы.

– Вы же не поверили?

Студенты качали головами. Они ничему не верили и ничего не понимали: жизненные драмы окончательно сбили их с толку. В Пирей приехали и другие греки. Глаза их покраснели от бессонницы и слез. Вместе с ними в порт проникла царившая в городе атмосфера мучительного ожидания. Англичане снова стали расспрашивать про Коризиса. Греки и сами казались обреченными. Они качали головами, пораженные тем, как уместно эта смерть вошла в сценарий общей трагедии.

Англичане на борту не знали, доживут ли они до отплытия, и состоится ли это отплытие вообще. День для них тянулся, словно какое-то мучительное видение. Оставалось только ждать. Единственным событием стало появление торговца апельсинами. Несмотря на окрики Дубедата, женщины поспешили на берег, поскольку на борту не было питьевой воды.

Со шлюпочной палубы был виден Акрополь. Гарриет несколько раз поднималась на палубу, чтобы полюбоваться им. Глядя, как сияют в закатном солнце колонны, она вспоминала Чарльза, уже не в силах отделить свои фантазии от реального образа. Ранее она порицала стремление Гая жить в мире грез, но теперь ей казалось, будто грезы – это неотъемлемая, необходимая часть жизни. Она вспоминала, как Чарльз поймал цветок, и девочку, которая раздавала цветы, чтобы почтить доблесть воинов и утешить поверженных.

Пелопоннесские холмы, залитые закатным солнцем, порозовели, затем побагровели и наконец скрылись во тьме. Парфенон еще долго сиял на фоне неба, ловя последние лучи, но затем и он растворился в ночи. Более Афины им были не видны.

Вскоре после полуночи двигатели «Эребуса» заворчали и завибрировали.

– Сейчас мы беззвучно исчезнем во мраке, – заметил Бен Фиппс, сидя на дрожащем полу каюты.

Корабль стонал, трясся и, казалось, вот-вот развалится от напряжения, но кое-как ему всё же удалось тронуться с места.

На следующее утро, выйдя на палубу, они увидели вздымающийся над облаками серебряный пик горы Ида[100]. Бок о бок с «Эребусом» шел «Нокс», а с другой стороны находился ранее не виденный ими танкер. Он был покрыт ржавчиной, как и его спутники, но в этих трех старых посудинах присутствовало своеобразное достоинство: они уверенно шли вперед, никуда не торопясь и спокойно пребывая в родной стихии.