– Им не воздвигли мраморной плиты, – проговорил бортмеханик, вытирая промасленные руки куском ветоши, – на бугорке, где гроб землёй накрыли, как ощущенье вечной высоты, пропеллер неисправный положили.

Сидящий на крыле стрелок-радист махнул рукой, перекусил измочаленную зубами травинку:

– Да и надписи огранивать им рано, Паш. Ведь каждый, небо видевший, читал, когда слова высокого чекана пропеллер их на небе высекал.

Бортмеханик сунул ветошь в карман, закрыл капот:

– И хоть рекорд достигнут ими не был, хотя мотор и сдал на полпути – остановись, взгляни прямее в небо и надпись ту как мужество прочти.

Стрелок-радист поднял голову и снова в который раз прочёл на розоватом июльском небосклоне:

ЖИТЬ СТАЛО ЛУЧШЕ, ТОВАРИЩИ, ЖИТЬ СТАЛО ВЕСЕЛЕЕ! И. Сталин

ЖИТЬ СТАЛО ЛУЧШЕ, ТОВАРИЩИ, ЖИТЬ СТАЛО ВЕСЕЛЕЕ!

Бортмеханик вздохнул:

– Вот если б все с такою жаждой жили, чтоб на могилу им взамен плиты их инструмент разбитый положили и лишь потом поставили цветы.

В Ленинграде

Плывёт Нева, отсвечивая сталью. На пьедестале – Крузенштерн литой.

– Морскою околдованные далью, сюда пришли мы с давнею мечтой, – прошептал Сивакин, провожая глазами колонну курсантов.

Бобровский улыбнулся:

– Да… торпеды, мины, древние галеры…