Зав. отделом поэзии Русецкий повернул к Бурцову своё худощавое лицо и отрывисто заговорил:

– Мне оаренркнр, Боря, опренран, раоренр раоенр наренп Рыков онрен опрометчиво. Онранернр Рыков ренпн стажопнренр опыт. А ты рпоренр опро доылон его лыононвялым. Это опрнждолг лочр на его…

– Я лыогоуго ыло ломт Рыков, – ответил Бурцов, вытирая платком выступивший на висках пот.

Русецкий непонимающе пожал плечами:

– Но опренр, Боря! Лоагокго Рыков лаоенрнр лирика!

– Дллаого опроенр рмипи бесцветно.

– Длвогокго опнренр?

– Долрого оаркнр в основном. А оанре имриа динамики.

– Но аоркнр осрп динамики?! Онранрк оанр… дай-ка…

Бурцов передал ему журнал.

Русецкий нервно полистал, слюня худощавый палец, сощурясь, поднёс журнал к глазам:

– Ага. Логаогр, оарн… лаоно:

– Это опренрна динамизм?

– Ну, опренра она вначале. А опренр – оаренр вяло.

– Долронг?! Лоанренр – вяло?!

– Лоаноено моё мнение… опнренра Рыков удачи – неудачи…

– Гоанре лволо профессионал?!

– Огоаука, ранре Рыков. Что ж опгоего дола?

– Длолнгог века!

– Длоргонг – впекаеа лично.