Гучков. Такой эпизод. Полтавские торжества — юбилей Петра Великого. Столыпина занимала мысль: довольно редки поездки государя в провинцию, надо этим [случаем] воспользоваться, чтобы создать народные празднества вокруг него. Был составлен план, из целого ряда окружающих губерний созваны волостные старшины присутствовать на торжествах. Для них был выстроен целый лагерь под Полтавой. Столыпин хотел поближе свести государя с крестьянством, а так как этот вопрос всё-таки в церемониал не входил, крестьянство присутствовало, но не было общения, то как-то врасплох Столыпин говорит: “Ваше Императорское Величество, было бы очень желательно, чтобы вы их посетили”. Государь говорит: “Охотно”. Но ему кто-то такой говорит: “Ваше Императорское Величество, ведь это не предусмотрено, вы должны быть там-то и там-то”.

Столыпин его повёз туда, несмотря на протест церемониальной части. Государь обходил всех. Вели они себя, эти мужики, совершенно идеально, т. е. никаких не было просьб, они так были на верху счастья, что государь к ним пришёл, все ответы, которые ему давали, были тактичны до высокой степени. Государь ходил и душевно радовался, как в тёплой ванне пребывал, какой-то фимиам шёл обожания, чувствовал, как эти люди к нему относятся. Он всех обошёл. Государь сказал: “Однако я здесь больше задержался, чем нужно было, остальные номера с опозданием, я здесь двадцать минут пробыл”.

Столыпин вынимает часы: “Ваше Императорское Величество, два часа”.

Государь пробыл два часа с мужиками и не заметил.

Базили. Это очень интересно, это показывает, до какой степени, если бы этот человек попал в другие руки, в руки действительно преданных стране людей, из него можно было бы сделать Большого Монарха, но доверие его пошло в другую сторону. Это его погубило.

Гучков. Ещё один эпизод расскажу, который характерен по отношению к Столыпину. В III Государственной думе мы застали министра народного просвещения Кауфмана. Он был во главе ведомства императрицы Марии. Он не был на высоте Министерства народного просвещения. Времена трудные были, разруха в школе, гимназии, особенно университеты, профессора... Разрушение какое-то шло. Надо было бы привести школу в порядок, но это не значит, что тот, кого назначили, был удачен. Назначили Шварца, очень хорошего педагога, знающего своё дело, но [это был] какой-то формалист. Жизнь он не знал, не признавал. Он стал приводить высшую школу в порядок. Сообразовываясь с нормами закона, он обнаружил, что в жизнь высшей школы вошло такое самовольное явление — студентки. Не допускать студенток. Оказалось, что 600-800 девушек оказались университетскими студентками. Ещё кончающих курс не было. Многие из них приехали из-за границы, учились в Женеве.