Кто-то зло и печально ответил ей:

— Ни рук, ни лопат недостанет, мать, — гляди, поутру новых опять на берег выкинет…

Здоровенный детина с длинным шестом в руках вдруг подошел к утопленникам и одного за другим отпихнул от берега.

— Господи, упокой души их! — сказал он, крестясь и низко кланяясь, потом пошел в воду и стал осторожно и ловко работать шестом. Скоро все четыре трупа закачались на волнах.

Пожилая женщина всхлипнула.

— Упокой вам, убиенные… страдальные вы наши!

И низко поклонилась плывущим в безвестную даль.

Никон и Петр тоже крестились и кланялись мертвецам, все дальше уплывающим по течению реки.

— Ох, народушко-о, мученской ты мо-ой! — вдруг опять слезно вздохнула женщина. — Ох, народушко, режут, топят тебя. Откуда сила-то у тебя берется?

Она вдруг так стала похожа на Настасью, что Никон молча обнял ее и припал к ней головой. Так постояли они молча, не двигаясь, — и Никон прочел во взглядах притихших, прижавшихся плечом к плечу людей неизъяснимую, под спудом таимую силу, которая объединила их всех одним дыханием горя.

Когда все понемногу разошлись, Никон сказал Слоте:

— Петруха, соседушко… царь Шуйский людьми реки без счету забил, заполонил, а нам, сидельцам-заслонникам… полсотни людей отпустил…

— Зря поимели мы надежу на него, Никон.

— Едина у нас надежа: сами всем народом беремя на плеча возьмем, окромя нас — некому!

Полсотни стрельцов, прячась в перелесках, а потом ползком во рву, глубокой ночью пробрались в крепость.

— Неужто сие… вся подмога? — сурово изумился князь Григорий, увидев полсотни стрельцов, измученных, голодных, в замызганных кафтанах.

— Боле нам царь не дал, — глухо ответил Никон.

Скоро из больничной избы прибежала Настасья, обняла Никона и начала ощупывать его, как цыпленка.

— Батюшки, уж и тощой же ты стал, Никонушко… все косточки торчат… На-кось, вот сухарей для тебя припасла, пожуй-ко с водицей-то, батюшко мой!

— Да ты поди сама недоедала, Настенушка?