На другой день было приказано готовить для царя апартаменты в Лувре, обставить их с наивозможной роскошью. Дюбуа составил программу приемов и парадов.
— Развлекайте русских, — твердил он. — Не давайте никаких обещаний. Я буду все время с вами. Приставьте к царю бравых солдафонов — он любит военных. Фейерверки ему, спектакли, красивых женщин — все, чем знаменит наш многогрешный вертеп.
12
12
Перед отбытием из Амстердама царь нашел время осмотреть бумажную фабрику, побывать на знакомой верфи. «Он держался так же просто и непринужденно, как прежде», — напишет в своих мемуарах голландский купец Номен.
На перепутье царь и царица остановились в Гааге, в доме Куракина.
Огаркова, застывшего в ливрее, Петр признал тотчас. Вспомнил, как мерялись силой.
— А, Самсонище! Куда мне сейчас против тебя! Укатали сивку крутые горки.
— Он мужик не простой у нас, — сказал посол — Эксперт, выучился понимать художества.
— Вон как! — и Петр снова обернулся к Фильке, уперся взглядом. — Послужишь, эксперт!
Весело вздернул кулаком подбородок Огаркова, который согнулся в поклоне неуклюже.
— А в солдатах ты не был, эксперт.
Александра оглядел пристрастно. Заговорил с ним по-голландски, по-немецки. Дернул за кружевной бант.
— Ладный котик… Мышей ловить учишь, Бориска?
Весь вечер, вдвоем с царицей, разглядывал коллекцию медалей. Понравилась медаль сатирическая, выбитая немцем Вермутом, бичующая взятки. На одной стороне лихоимец умильно берет монету, на другой — страж закона, прикрывший пальцами глаза.
— И нам бы отчеканить, Катеринушка! Изворовались… Да не проймешь ведь…
Помянул Меншикова. Банк держит в Амстердаме, под флагом государства хлеб возит голландцам из своих деревень.
— Грабитель, стыдом меня заливает…
Царица унимает гнев, грудной ее голос рокочет ласково и сильно. Борис будто песню слышит, полную женской щедрости. Поистине рождена для короны. Счастлив звездный брат, выпал великому государю великий амор. А вот он, Борис, жалкий Мышелов, оказался амора недостоин, встретил, да не сумел удержать…
Ехать в Париж царица отказалась наотрез.