— То-то, дурак!

Лицезреть княгиню Марью не доводилось. Уповал — минет чаша сия. Наслышан о ней, шалой бабенке, предовольно. Весь Питербурх вымела подолом. Канцлер — тот плачет от нее.

— Где она?

— В сенях сидит.

— Я те дам сени! Чучело! В вести-бюле. Огрею вот по башке.

Ругнешь всласть, душу отведешь… А этот… Выбранился еще раз, встретив пустые глаза немца — дворецкого. Скукота с иноземной челядью, их крой почем зря, а словно об стенку… Дворецкий, мыча полувнятно, являл смущение, — ея светлость подняться в апартаменты не пожелала.

И что ей взбрело! Словечко еще крепче висело на языке, когда шел, стуча тростью, к визитерше.

— Низко кланяюсь, княгиня.

— Ну так кланяйся, батюшка, шея не треснет, — выговорила гостья, едва разнимая тонкие, жесткие губы. А спутник ее — мордастый молодчик в кургузом кафтанишке с медными бляхами на поясе — вскочил и даже подпрыгнул в усердном реверансе.

— Это Иогашка мой. — Умолкла на миг и застыла сухим, скуластым лицом. — Секретарь мой, Иван Иванов сын Шефель. Как я с челобитьем к тебе…

Стыда нисколько нет. Канцлер сказывал, живет Куракина на постоялом дворе и при ней немец, который был у князя Ивана Голицына учителем.

— Пожалуйте, княгиня, наверх.

— Нам и в прихожей ладно. Куда уж нам в этакие искусства! Недостойна я ступать по мармурам твоим, горемыка, брошенная мужем.

Причитала не двигаясь. Гвоздем будто прибита к скамье.

— Нет уж! — рассердился князь. — Извольте встать. Здесь разговаривать не будем.

Послушалась, засеменила следом, подобрав платье и телогрею, не прекратив жалобы. На Питербурх, на погоду, на Неву. Вишь, и река не угодила, плеснула в лодку, замочила ноги.

Провел через зал двухсветный, указал тростью роспись на потолке. Такого ведь отродясь не видывала.

— Жалею, не погуляли мы на свадьбе, княгиня. Здесь бы и сыграли. Почто отказала хорошему жениху? И для дочери твоей конфузно.

В залу льется солнце, и медные щиты светильников, опоясывающие залу, свечение умножают. Княгиня вскидывает злые глаза, не мигая.

— Тебе не краснеть, отец мой.