— Если вы… Если вы не участвуете, мосье… Тогда вам нельзя медлить. Отказа она не потерпит, мосье, она ведь бешеная… Вы покинете нас?

— Увидим, — ответил маркиз осторожно. — А вы, насколько я понял, верны вашей благодетельнице.

— Мадам не отпустит меня.

— Положим, зависит от вас…

— Поздно, мосье, поздно! Доверяю себя провидению, — и она подняла глаза к Авроре. — Мадам поклялась, в случае победы у меня будет поместье в Оверни. Поклялась жизнью дочери… Поместье, мосье! Я до конца с мадам, да простит меня бог.

Она говорила без воодушевления, камеристка Делонэ. С ноткой отчаянья… И в то же время с каким-то странным вызовом.

Прощаясь, попросила адрес в Сент-Аятуанском предместье. На случай беды…

Из окон замка неслась музыка. Сен-Поль скакал прочь от нее, с наслаждением пришпоривая коня. Перевел дух, когда всплески менуэта растаяли, замерли за спиной.

На другой день он не явился в Со. Дома сжег бумаги, проводил время, выжидая, в таверне напротив. Утром поехал за новостями к Сен-Симону. Улицы были спокойны, похоже, ничто в столице не изменилось.

Регент простудился и на балу не присутствовал. Дюбуа удержал его в постели.

— Маскарады могут быть опасны, — прибавил всезнающий бонвиван, потирая руки у жаркого камина. — Охрана Пале-Рояла удвоена. Чего ждать? Спросите лучше — чего не может быть в Париже!

Последние слова Сен-Симон произнес с заметной гордостью.

Развязка наступила скоро.

В историю войдет девица Филон, известная куртизанка. Подкупленная Дюбуа, красавица заворожила секретаря испанского посольства. Однажды он простился с ней раньше обычного, — дело не терпит, аббат Портокарреро едет в Мадрид, и надо его снарядить.

Аббата догнали. Дюбуа получил тяжелые улики против Челламаре. Посол заодно с врагами регента. Заговорщики готовят переворот и просят Филиппа испанского помочь войсками. На другой день дом дипломата окружили мушкетеры. Челламаре под конвоем препроводили к границе. В руках Дюбуа оказалась вся переписка посла с Альберони.

Камеристка Делонэ впоследствии напишет о провале с досадой. Самонадеянный Челламаре был предупрежден, но не оторвался от ночного пиршества.

«Как бы то ни было, у посла было шестнадцать часов, чтобы принять меры до своего ареста, и, следовательно, ничем нельзя извинить его небрежность в отношении бумаг, которые уличали связанных с ним лиц».

Небрежность ли? Мемуаристы донесли до нас фигуру самовлюбленного и неумного вельможи, кичившегося своими предками. Видимо, он считал разрыв с Францией в любом случае предрешенным, власть орлеанца — сломленной.