— Иннокентий Васильевич… — сказал Ядринцев. Омулевский резко наклонил голову, спросил неуверенно:

— Кто это? Не могу понять. Как будто голос знакомый, а понять не могу…

— Мудрено понять, столько лет не виделись… Но вы присмотритесь, присмотритесь получше. Неужто во мне от прежнего Ядринцева ничего не осталось?

Лицо Омулевского еще больше напряглось.

— К сожалению, я не вижу, — глухо и виновато сказал он. — Совсем не вижу. — И вдруг что-то дрогнуло в его лице, переменилось. — Ядринцев? — быстро он спросил. — Николай Михайлович? Простите меня, ради бога, простите!..

— Да за что же, за что?

Они разом шагнули друг другу навстречу, порывисто обнялись. И Ядринцев не мог сдержать слез, чувствуя, как все в нем, вся душа его переполняется острой, обжигающей жалостью не только к этому больному, изможденному человеку, в котором почти ничего не осталось от прежнего Омулевского, но и к себе, и к друзьям своим, на долю которых выпало столько тяжких испытаний — и не всем, не всем хватило сил выдержать, выстоять под ударами судьбы…

Они прошли в комнату, маленькую и столь убого, нищенски обставленную, что в ней как будто и жилым не пахло.

— Видите, как живут сибирские романисты? — с горькой усмешкой сказал Омулевский и тотчас переменил тему, заговорил о другом: — Давно воротились? Столько лет прошло, столько лет… Даже не верится. А где Шашков, Потанин?.. Как они?

— Шашков перебрался в Нижний. А Потанин пока не освобожден, живет в Никольске.

— Пока. Сколько же может продолжаться это пока? Бедная, бедная российская интеллигенция!.. — проговорил он со вздохом, глядя в лицо Ядринцева невидящими глазами. «Что же с ним случилось? — подумал Ядринцев, не решаясь, однако, сразу об этом спрашивать. — И почему Благосветлов ничего не сказал?»

Но Омулевский, как бы предупреждая расспросы, заговорил об этом сам:

— А я, как видите… на мели сижу. — Он усмехнулся горестно, и складки у рта сделались еще резче и глубже. — Роман запретили. И отыгрались на мне… — Он замолчал.

За окном в белой опуши стояли высокие тополя. И сыпал, точно сквозь сито, мелкий снег.

— Мне Благосветлов говорил о вашем аресте, — сказал Ядринцев. — Но я не мог предположить столь тяжких последствий… Что у вас с глазами, Иннокентий Васильевич?

Омулевский медленно поднял руку и провел по глазам чуть подрагивающими пальцами, будто хотел убрать, сорвать с них невидимую повязку.

— Доктор уверяет, что слепота моя — следствие нервного потрясения. Со временем, говорит, пройдет. А случилось неожиданно. Однажды проснулся, открыл глаза — и ничего не вижу. Думал, ночь еще, оттого и темно. Но было утро… Нет ничего отвратительнее слепоты. Как будто и в этом мире живешь, но и в то же время отрезан от него… Какие только мысли не лезут в голову! Иногда мне кажется, не я один ослеп, а все вокруг ничего не видят… Вся Россия ослепла! — сказал он глухо и умолк, сцепив на коленях руки.