Прошлое, далеко улетевшее время мгновенно встало, ожило в мыслях Мировича. Он вспомнил свой приезд с покойным отцом, на волах, в Петербург, приём в Аничковом саду у графа, плясание «трепака» и пение хвалебного канта перед императрицей Елисаветой, определение в кадеты, игру на театре в Гостилицах, встречу с Пчёлкиной и многое, теперь минувшее навсегда.

Сильно похудевший и осунувшийся, но всё ещё замечательно красивый, Разумовский не сразу узнал Мировича, когда тот, введённый камердинером, стал у порога и почтительно, «с решпектом» отвесил ему низкий поклон. Граф сидел с книгой у камина. Он был в белом, вязаном колпаке поверх серебрившихся, ненапудренных волос и в светло-голубом, на серых мерлушках, бархатном халате, со звездой на груди.

— А, земляче! постой!.. Мирович, кажется?.. он? так и есть, вот не ожидал! — взглядевшись в гостя и улыбаясь карими, с краснинкой, ласковыми глазами, сказал Алексей Григорьевич. — Откуда Бог принёс?

Мирович объяснил.

— Так не с рубежа, не с Переяслава? Гей-гей! шкода ж, братику; поедят там без нас все вареники, галушки и шулики… садись, сердце, вот так… Что хмурый стал? Только постой, прежде побожись: не едешь домой на волах?

— Не еду…

— А собака мохнатая, Серко, — жива?

Мировичу было не до шуток.

— Удостойте, ваше графское сиятельство, выслушать партикулярно, — сказал он дрогнувшим голосом.

Разумовский поднял брови, опустил на колени книгу и всё ещё не покидал улыбки. Ему также вспомнились иные, более счастливые годы, время Елисаветы — время его сказочного, беспримерного «случая» — улетевшего значения, силы, общей зависти и общего раболепного почёта.

— Ужели ж, голубчик, дело? И так-таки именно до меня? — спросил Разумовский.

— Коли дозволите, персонально к вашей чести.

— Не верю, убей Бог, не верю, — произнёс, покачав головою, граф, — забыт я, вовсе обойдён; отписали в инвалиды. Да кому я чем могу быть ныне полезен? Всё новенькие пошли, да какие! Спереди блажен муж, а сзади — всякую шаташася языци… Так-то, земляче! Оно и дело: не всем большим под образами сидеть. Чужи пивни весело поют, а на наших типун напал — спят, сучи сыны, аж потеют…

Мирович собрался с мыслями.

«Всё ему расскажу, — подумал он, — попрошу его совета. Хитёр он и тонок; наставит, как следует, укажет теперь откровенно, где и кого просить».

— Не откажите, век Бога заставите молить, — сказал Мирович, — вы же первый когда-то нам помогли — определили меня в корпус! Открыли жизни путь…

— Да изволь, изволь, охотно, — в чём дело? — вздохнув и подвигаясь с креслом, произнёс Разумовский. — Сегодня я никого к себе не жду… При дворе, братец, куртаг, толкотня, суета; я репортуюсь хворым; каторжная лихоманка, иродова дочь, так уцепилась, что не открестишься. Сюда, поближе, к камину, вот так; я всё зябну да, видишь, вот чем душу отвожу на одиночестве, — прибавил, указав на кожаный фолиант, Разумовский, — выходил всех букинистов, все книжные лари, на Никольской, был у Козырева, Романчинцова и у Анохова, у Семёна Николаевича Кольчугина, нигде не нашёл. Да уж Ферапонтов, от Спасского моста, прислал намедни две редких, старой киевской печати, книги. Давно, их искал, и цены им нет. Видишь — читай: Прологи Маргарит… каковы литеры?..