— Да вы, думаете, что я вру, вру? — задыхаясь, бледными губами повторял Мирович. — Ну, скажите, можно ли это выдумать? есть живые свидетели, их можно спросить… Ужли отрекутся?..

— Человеческая гордыня — Арарат гора вышиною! — презрительно сказал, покачав головой, Разумовский. — Только ни один ковчег истинного людского счастья ещё не приставал к этой горе, не спасался.

— Так как же после такого афронта? — продолжал Мирович. — Идти ли к графу Григорию Григорьевичу? А особливо, когда все в городе толкуют о новых, сверх обычных почестях, кои его ожидают…

— Какие, сударь, такие ещё почести? — поморщась, спросил граф.

— Да о браке? ужели не слышали?.. по примеру, извините, вашего сиятельства…

— О браке? — произнёс, вдруг выпрямившись, Разумовский. — О браке? так и ты слышал? Из решпекта и должной аттенции к графу Григорию Григорьевичу я бы умолчал, но уповательно… нонешние…

Алексей Григорьевич не договорил. В кабинет торопливо вошёл тот же степенный, залитый в золото галунов и неслышно двигавшийся по коврам, украинец-камердинер.

— Кто? Кто? — спросил, не расслышав его, Разумовский.

— Его сиятельство, господин канцлер, граф Михайло Ларионыч Воронцов.

Разумовский удивлённо посмотрел на дверь, потом на Мировича.

— Странно… сколько времени не вспоминал, не жаловал… Проси, да извинись, что, по хворобе, в халате — в дезабилье.

Слуга хотел идти.

— Нет, стой… А ты, голубчик, — обратился граф Алексей к Мировичу, — всё-таки вот тебе эта самая книга, возьми её и присядь вон там… или нет, лучше у моего мажордома, на антресолях, — там будет спокойнее. Пока приму канцлера, не откажи, будь ласков, сними копийку с отмеченного. Согласен?

— Охотно-с.

Слуга провёл Мировича ко входу на антресоли и поспешил в приёмную.

Разумовский помешал в камине, взял со стола книгу «Пролог» и, усевшись опять в кресле, развернул её на коленях. «Что значит этот нечаянный и, очевидно, не без цели визит? — раздумывал он. — В пароксизме лежал, не наведывался, а теперь… странно…»

Прошло несколько минут тревожного, тяжёлого ожидания.

В портретной, потом в бильярдной, наконец — в смежной, цветочной гостиной послышались звуки знакомых, тяжёлых, с перевалкой, шагов. Вошёл с портфелью под мышкой, в полной форме и при орденах, Воронцов.

— Чему обязан я, Михайло Ларионыч? — спросил Разумовский, чуть приподнимаясь в кресле навстречу канцлеру. — Извините, ваше сиятельство, как видеть изволите, вовсе недомогаю — старость, недуги подходят.

— Э, батюшка граф, Алексей Григорьич, — сказал, склонив с порога курчавую, с большим покатым лбом голову и расставя руки, Воронцов, — всем бы нам быть столь немощными стариками-инвалидами, как вы.