Внезапно соприкосновение с другим человеком – настоящее физическое соприкосновение – стало источником страха, отвращения, того, от чего следует уклоняться. Когда сестра Лорны Сьюзен навещала бабушку и взяла с собой маленькую дочку Бриди, все боялись заразить бабушку вирусом и в дом не зашли. Стояли у окна снаружи и разговаривали по телефону.

– Ужасно это было, – сказала мне после этого мама. Когда б ни выражала она свои чувства, всегда старалась сказать как можно меньше слов, но я в точности понимал, что́ она имела в виду: видеть свою правнучку только через стекло, говорить с ней только по телефону, пусть и было между ними всего несколько ярдов, было для мамы мучением.

С начала локдауна я не видел маму три месяца. Лишь макушку ее головы на экране моего компьютера. Седеющие волосы, шелушащийся череп.

* * *

Постепенно уходят первые недели той новой действительности.

За это время я иногда задаюсь вопросом: что она, эта пандемия, значит? Для меня, для людей вокруг? И осознаю, что ответ на этот вопрос в значительной мере зависит от отношений с собственным телом. Лично я понял, что человек я не очень тактильный. Не то чтобы скучал по объятиям. Мое тело меня никогда всерьез не интересовало. Для меня это просто оболочка, в которой содержится мое сознание, чемодан, в котором я таскаю с собой свои мысли и чувства, и внимания на него обращаю не больше, чем на багаж, убираемый в шкаф по возвращении из отпуска. И пусть работы нет и я начинаю тревожиться, хватит ли мне в ближайшее время денег, чтобы выжить, в остальном пандемия ничего существенного для меня не изменила. А вот для других все иначе – иначе для тех, кто до сих пор ходит на работу, доставляет всем остальным нам то, что нам необходимо; иначе и для молодых людей, отлученных от друзей по школе и вузу, течение их жизни грубо нарушено. Иначе оно и для моей матери, которая всегда была спортсменкой и физкультурницей, чье тело – неотъемлемая часть ее существа, с ее глубокой уверенностью, что соль любого разговора с кем бы то ни было в том, что оба человека находятся в одном и том же физическом пространстве. Для нее это заточение, эта насильственная отдельность – своего рода пытка.

Недели так или иначе проходят. Весна превращается в лето, и мы постепенно, робко начинаем выбираться на свет дня. Вновь возможными делаются междугородние поездки. Первого июня наше правительство объявляет, что отныне участникам разных совместных домашних хозяйств позволено встречаться не только в общественных местах, но и в частных садах (если для того, чтобы там оказаться, не нужно входить в дом). Я звоню маме и сообщаю ей, что могу наконец приехать повидаться. Не по скайпу, не в виртуальном мире, а в настоящем.