Налетел ветер, погнал по воде рябь.

– Нам, наверное, скоро пора, – сказала Лорна матери. – Немного холодает.

Повисла долгая пауза. А затем Бриджет наконец заговорила – и не в ответ на это предложение.

– Джек, дрянь ты сраная, – сказала она.

Джек повернулся к ней. То были первые слова, с которыми невестка обратилась к нему с июня 2016 года.

– Боже, – проговорил он. – Оракул молвил. Уста разверзлись. Слова возникли.

По-прежнему не глядя на него, вызывающе держа лицо вполоборота, она повторила:

– Дрянь, и все.

– Не соблаговолишь ли пояснить? – попросил он.

– Нет, – ответила Бриджет. Но в виду она имела не отказ от пояснений, а вот что: – Нет, мы не можем быть друзьями. Как ни жалко, но не можем.

Он небрежно рассмеялся.

– Батюшки, вот так чрезмерная впечатлительность. Да это ж просто дурацкий референдум, Бридж.

– Нет, не просто.

Молчание получилось такое долгое, что Джека оно уело.

– Ой, да ладно, – сказал он, – мы знакомы уже – сколько? – чуть ли не сорок лет…

– Да. – Она впервые развернулась к нему лицом. – Именно. Мы знакомы почти сорок лет. А знаешь, кого еще я знаю давно? Чуть ли не столько же? Твоего отца.

– Отца? А что отец? – Голос у него звучал сталью бравады, а не уверенности в себе.

– Я была частью вашей семьи, – проговорила она медленно, тщательно выбирая слова и произнося каждое с выражением. – Я с вами ездила в отпуска. Я с вами ужинала. Я ходила на ваши свадьбы, ваши крещения и похороны. Я принесла им, Джеффри и Мэри, внуков. Тридцать два года мы были знакомы. Тридцать два года. И все это время знаешь что? Он ни разу – ни разу – не посмотрел мне в глаза. Не смог. Не смог себя заставить. Даже под конец, когда мы с Энджелой ухаживали за ним, когда мы его мыли и одевали и… убирали за ним. Все это время вы, все остальные… Да, конечно, вы всегда были милы, всегда были обходительны, всегда были приветливы, но вы понимали. Вы все видели. Все вы. И никогда ни черта не предпринимали. Ни черта, ни хера вообще. Вы смыкали ряды. Вы ни слова ему не говорили, и ты понимаешь, что это значит? Это значит, что вы встали на его сторону. Поэтому дело не в том, кто за что голосовал, – в смысле, может, референдум стал последней соломинкой, но, честно говоря, кому какое дело, хочешь ты быть в Евросоюзе или нет, всем насрать. Просто все стало яснее некуда. Кто на чем стоит. На чем ты стоишь. И Мэри. О Мэри не забудем. Господи боже, я любила эту женщину, пусть кто-нибудь только попробует мне сказать, что я ее не любила, – бля, это я вошла в то утро в дом и попыталась ее спасти, я жала ей на грудь, я открыла ей рот и попыталась сделать так, чтобы она задышала, – но скажем правду, Джек, будем честны, даже она, даже Мэри никогда не заступалась за меня перед ним. Толком не заступалась. Господи, она с ним и о Питере никогда не говорила, он умер, так и не признав, что его сын гей, и все это… ради чего? Все ради спокойной жизни. Ради того, чтобы сохранить святое семейство, будто под крышкой ничего не смердело. Смердело до самых небес.