На дне коробки отыскался клок бледно-желтой ткани, покрытый буроватыми пятнами. Смотрелось неаппетитно. Фарзад приподнял ткань указательным и большим пальцами и бросил в мусорную корзину. Ему пора было выходить. Его смена в больнице начиналась в одиннадцать.
Оставшись одна, Шорех сидела за кухонным столом и перебирала эти хрупкие скудные реликвии давно ушедшего мира, очень бережно вертела их в руках – казалось, дневники того и гляди рассыплются в прах. Мэри писала про каждый день всего по несколько слов. Мысли ее заняты были в основном школой и фортепианными уроками. Эти каракули мало что говорили о ее повседневной жизни, однако сентиментальная ценность в них, несомненно, была. Было бы здорово вернуть их, увидеть, как проблеск узнавания и памяти озарит лицо той старушки.
Шорех встала и подошла к мусорному ведру. Открыла его и достала оттуда обрывок ткани, который выбросил ее муж. Поднесла к свету, лившемуся теперь через затуманенное стекло веранды. (Пора бы уже как следует окна помыть.) Пятна ли эти ржавые кляксы – или же это некий орнамент? Так или иначе, ей не показалось, что это просто тряпка. Приглядевшись, она увидела, что к кромке пришита крошечная этикетка. Что-то такое можно носить под воротником, кажется, – это шейный платок или галстук. Должна быть, так или иначе, какая-то причина, почему Мэри захотела сохранить этот лоскут и спрятать его в тайном месте. Шорех осторожно положила находку на подоконник.
* * *
Выйдя подмести на крыльце, она все еще размышляла о тайне этого лоскута. Было четверть одиннадцатого, и несколько минут, пока подметала, она упивалась привычной глубокой тишиной Борнвилла, царившей в этот утренний час. Затем в нескольких сотнях ярдов вверх по улице раздался звон колокольчика, и она осознала, что уже много месяцев не слышала этого звона, который когда-то звучал постоянно в это самое время, каждый день. Ну конечно: школы были закрыты на время локдауна, а теперь вновь открылись. Первый день учебного семестра.
Через несколько секунд она уловила постепенно нараставший гомон высоких голосов, поначалу приглушенный и неразборчивый, а затем вдруг во всю глотку, когда распахнулись парадные двери школы и больше сотни детишек с грохотом высыпали на игровую площадку. Шорех обожала тишину, укрывавшую ее деревню большую часть дня, но звуки ближайшей четверти часа обожала даже крепче. Любила она слушать, как перекликаются дети, зовут друг друга по именам, их пронзительные крики в избыточной взбудораженности, их детские песенки, и дразнилки, и игры в классики. Не то чтобы все это можно было отчетливо разобрать или отделить одно от другого – все сливалось в единый хор, в милое беспорядочное попурри детских голосов. Стоя на крыльце с метлой в руке, слушая далекий детский гомон, Шорех чувствовала, что одновременно обитает и в прошлом, и в настоящем, и в будущем; он напоминал ей ее детство, ее школьные годы двадцать с лишним лет назад, маленькую школу в Хамедане, воспоминание древнее, но яркое, – однако напоминал он ей и о том, что эти кричащие и поющие дети станут теми, кто на своих плечах вынесет ближайшие годы. Прошлое, настоящее и будущее – вот что слышала она в звуке детских голосов с игровой площадки на утренней перемене. Словно набегающая приливная волна бурливой реки, далеким контрапунктом “ших, ших, ших” метлы по ступеньке, бестелесный голос шепчет ей на ухо, вновь и вновь, заклинанием: