— Не угодно ли вашему превосходительству подойти поближе, чтобы выслушать, что мы скажем, — проговорил он.

— Если вам нужно что-нибудь сказать мне, то приблизьтесь ко мне, — отвечал я, не двигаясь со своего места.

— Хорошо.

Он встал и двинулся вперёд. Остальные шли за ним. Шага за два до моего кресла он остановился и начал:

— Мы прочли письма короля и дона Матео де Леса. Для такого человека, как вы, едва ли возможно выдержать это искушение. Вы полуиспанец по крови и настоящий испанец по воспитанию. Да вы, по-видимому, и не колебались, ибо вы не прогнали от себя посланного к вам человека и не арестовали его. Но прежде чем судить вас, мы желали бы выслушать вас.

— Нашли ли вы также мой ответ на эти письма? — спросил я, пристально глядя ему в глаза.

— Нет.

Меня взбесило его холодное самообладание.

— И вы смеете являться сюда с такой ложью на языке?

— Я полагаю, что с таким упрёком следует обращаться не ко мне, — хладнокровно отвечал он. — Но я не буду с вами спорить. Не имеете ли сказать ещё что-нибудь?

— Можете вы дать клятву в том, что ничего другого, кроме этих писем, вы у меня не нашли? — в свою очередь спросил я.

— Да, могу. Мы все можем поклясться, я полагаю.

— Все могут? — спросил я опять.

— Я, по крайней мере, клянусь, — сказал барон ван Гульст, хотя никто не обращался к нему лично.

Остальные повторили то же самое. Я посмотрел на них с презрением.

— Хорошо. Вы совершили клятвопреступление. После этого мне не о чем с вами говорить.

С минуту длилось молчание. Затем ван Сильт заговорил:

— Это ваше последнее слово?

Я посмотрел на него: он, по-видимому, был искренен. Сквозной ветер, потянувший неизвестно откуда, колебал пламя свечей, и их переливавшийся свет клал какие-то странные тени на его лицо.

Мне оставалось последнее средство. Сохранился мой дневник. Конечно, он не был решающим доказательством, но он мог пригодиться мне, чтобы защититься от обвинений. Вдруг я вспомнил о Марион и её поцелуях, которые мне ещё не были даны. Но тогда я должен буду просить ван Сильта и других прочитать страницы, которые никогда не предназначались для постороннего взгляда, должен буду просить этих людей довольствоваться тем, что они там найдут, должен буду выпрашивать свою жизнь у этих людей! Нет, никогда этого не будет! Я всё ещё дон Хаим де Хорквера, который во всю жизнь никогда не унижался ни перед кем, кроме своей жены да один раз принца, ради неё же.