С этой верой я спокойно и бестрепетно отхожу от жизни, готовый предстать перед лицом Божьим. Аминь.
Жизнь наша в руках Божьих, и жизнь и смерть сеет Он по своему произволу.
С площади глухо доносится стук молотков, с помощью которых сооружают эшафот. Но не для меня.
Теперь уже за полночь. Смертный приговор подписан и на рассвете будет приведён в исполнение. Сегодня же я буду отдыхать.
„Не судите, да не судимы будете“, — говорил я всего два дня тому назад и теперь вспоминаю эти слова. Мне тяжело было выступать судьёй в собственном своём деле, но оно касается не только меня одного.
Расскажу всё по порядку.
Глубокая ночь спустилась в мою темницу. В густом мраке носились передо мной тёмные видения, поднимались мрачные мысли, которые как-то не хотелось ни отгонять, ни заносить в эту книгу. Я считаю себя храбрым, но ведь я всё-таки человек, и в сердце поднимается нечто более сильное, чем простое сожаление, малодушие, не достойное ни меня, ни такой минуты.
Впрочем, это скоро прошло. Мало-помалу воздух становился невыносимо спёртым и удушливым, пока на душу и тело не опустилась какая-то свинцовая тяжесть. Я молил Бога только о том, чтобы они поскорее пришли и убили меня или же вывели меня отсюда и повесили, обезглавили, лишь бы только мне не задыхаться в этой конуре.
Наконец, я не могу определить, когда именно, — время тянулось для меня бесконечно, — я услышал, как кто-то подошёл к моей двери. Через минуту в замке появился ключ и повернулся с лязгом.
Наконец-то! Я в самом деле был рад.
Дверь медленно отворилась, свет фонаря упал на пол.
— Не угодно ли будет вашему превосходительству выйти отсюда? — раздался голос тюремщика.
— С удовольствием, — отвечал я. — В следующий раз, когда вы сюда кого-нибудь посадите, подметите эту конуру и откройте окно. Ты думаешь, что дворянину нужно меньше, чем тебе, каналья? — сказал я, выходя.
— Ваше превосходительство, в этом не моя вина, — отвечал сторож. — Всё будет исполнено, как вы желаете.
Меня это порадовало, но вместе с тем его покорность показалась мне странной.
Я взглянул вокруг себя. Потребовалось несколько минут, чтобы оценить положение. В моих глазах всё ещё мелькал свет фонаря, и хотя это был жалкий свет, но мрак в моей темнице был так густ, что и этот свет казался мне ослепительным.
Мало-помалу я стал различать другую фигуру — какую-то женщину, закутанную в тёмный плащ. Она что-то сказала тюремщику, тот в ответ поклонился и, поставив фонарь на пол, вышел в дверь, находившуюся в дальнем конце коридора.