Все молчали.

После постановки обычных вопросов ван Сильт надел свою шляпу и медленно и торжественно произнёс:

— Выслушав и обсудив настоящее дело и сообразуясь с силой законов, совет постановил большинством голосов в две трети за ложную клятву и подстрекательство к бунту, совершенное во время исполнения своих обязанностей, предать барона Якоба ван Гульста, члена городского совета, командира городской стражи, смертной казни. Приговор этот окончательный и может быть изменён только губернатором и его высочеством принцем.

Донна Марион была свободна.

Ни один мускул не дрогнул на лице ван Гульста. Теперь он показал себя с более выгодной стороны, чем прежде. Я не знаю, каковы были отношения между ним и советом, и, вероятно, никогда не узнаю этого, но в данную минуту я не сомневался, что они готовы были осудить его на смерть не раз, а десять. Лишь немногие подали голос в его защиту, и эти немногие дали доказательство своей храбрости, если не справедливости.

— Барон ван Гульст, если вы желаете что-нибудь прибавить, то говорите, — произнёс бургомистр.

— Нет, — отвечал он тем же тоном, — что сделано, то сделано, и я не раскаиваюсь. Я ни у кого здесь не прошу прощения, кроме моей жены. Я любил вас, Марион, хотя вы, быть может, этому и не верили.

— Я прощаю вам ваш грех относительно меня лично, — отвечала Марион. — Но я не могу простить вам вашего греха относительно другого.

С этими словами она взглянула на меня, но я не мог поступить так, как она меня, видимо, просила.

Опять встал и заговорил в полсилы. Сначала он начал речь, запинаясь, но под конец разошёлся и кончил её с достоинством.

— Мы произнесли свой приговор, поскольку решение зависело от нас. Теперь мы ждём, что вы объявите относительно нас самих. Ибо нас ввели в заблуждение, в глубине души своей мы думали о наших жёнах и детях, и наш разум был смущён. И, клянусь Господом Богом, я ничего не знал о том обмане, который совершили с нами. В таком же положении находились все другие, голосовавшие по этому вопросу.

И я прошу ваше превосходительство простить нас, даовать нам прощение, как вы сами надеетесь получнть — последний день.

Передо мной высоко на стене висело распятие, старая картина, настолько выцветшая, что реформаторы забыли о ней в своей ретивости. Сегодня утром, когда я как-то случайно взглянул на стену тёплый луч упал на картину: мёртвые краски ожили, кроткий, скорбный лик Христа глянул на меня с таким выражением, которое запрещает всякую ненависть и злобу. Он умер в муках и не произнёс ни слова против тех, кто его распял: «Отец, прости им. Не ведают бо, что творят», — сказал Он.