Бедняки Гуды пристыдили меня. Те, на кого, по-моему, всякая надежда была потеряна, явились сюда, словно могучий поток, всякое сопротивление которому бесполезно. Деньги, которые я получил за заложенное у Исаака Мардохея ожерелье моей матери и которые я им раздал, теперь вернулись ко мне с лихвой.

Члены совета переглядывались с побелевшими лицами. Только барон ван Гульст не растерялся и быстро что-то приказал одному из своих подчинённых.

— Губернатора! — ревела толпа. — Губернатора! Бейте стёкла и ломайте ворота! Идём громить дома советников!

Дело принимало опасный оборот. Конечно, всё это происходило не из одной только любви ко мне, и теперь дома ван Шюйтена и других дорого заплатят за страдания и бедность этой толпы.

— Ваше превосходительство, — закричал ван Сильт, — умоляю вас, сделайте что-нибудь и остановите толпу. Покажитесь им, пусть они убедятся, что вы живы и в безопасности.

— Этого я не знаю, — холодно отвечал я. — Здесь только что говорили, что я ещё в вашей власти. Народ явился освободить меня, и я не вижу причин препятствовать ему в этом!

— Ваше превосходительство…

Просил уже не он один, просили все. Но их голосов не слышно было среди громовых ударов в главную дверь дворца.

Где-то вдруг ударили в колокол, и его резкий, нетерпеливый звон врывался в уши в промежуток между ударами в дверь. Эти удары становились всё сильнее и чаще. Зала вся дрожала, стёкла звенели. Царило общее молчание.

Удар раздавался за ударом, а толпа выла, как стая демонов. Они пришли сюда с доброй целью, и я знал, что они хорошо настроены относительно меня и донны Марион. Но в этих волнениях и бунтах всегда есть нечто такое, что будит зверя в каждом даже самом мирном человеке. В этой толпе было немало людей, озлобленных голодом, болезнями и страданиями, в которых они, справедливо или нет, винили совет. И вот теперь они явились сюда, чтобы отомстить за все свои невзгоды и, быть может, в надежде улучшить своё положение за счёт тех, кто ест, когда они голодают. За ними стояли их жёны, побуждая их. Их крики резко выделялись среди общего глухого гула.

Вдруг раздался сухой треск, за ним второй, третий. То стреляли из окон нижнего этажа люди барона ван Гульста, не знаю, для того ли, чтобы только напугать толпу, или же серьёзно.

Дело приближалось к решительной развязке. Раздалось ещё несколько залпов. Поднялись ужасные крики и проклятия, разразилось настоящее восстание.

Если толпа ворвётся сюда, всем придётся плохо, и в зале заседаний совета не было ни одного человека, который бы этого не понимал. Два или три члена совета, бросившиеся было в начале перестрелки к окнам, в ужасе отскочили назад и, дрожа, сели на свои места. Некоторые бросились к ван Сильту и пытались уговорить его принять какие-нибудь меры, но среди общего шума их слов было не слышно. Некоторые, в числе их и ван Гирт, сидели неподвижно и, соблюдая молчание, смотрели в пространство. Один из советников забился в угол и плакал, как малое дитя.