Ленинградский Большой драматический театр приехал на гастроли и привез товстоноговский спектакль «Идиот».

Смоктуновский остановился в гостинице «Рига», в центре города, через дорогу от оперного театра, где шли спектакли ленинградцев. Актер был в зените славы, занят, утомлен, ходили слухи о его нездоровье, и надеяться, что он найдет время и желание для долгих бесед с журналистами, не приходилось. «Смотрите спектакль – пишите рецензию», – для всех одинаковые условия.

Решено было не звонить, не просить, а засесть в гостинице до победного конца. Дежурная по этажу, латышка в сером форменном костюме, сочувствуя профессиональным трудностям прессы, способствовала предприятию. Сидели часа три. И едва не проворонили высокую фигуру в длинном плаще с зеленым огурцом под мышкой. (Все двадцать лет потом Смоктуновский утверждал, что огурца не было, но он был – весенний, парниковый, длинный. Просто этот огурец, на его взгляд, снижал высоту момента.)

Мы пропустили его, и он ушел по длинному, очень длинному коридору, номер был в самом конце у окна, а мы неслышно крались за ним по мягкой дорожке. Ни звука, ни шороха. И только когда он повернул ключ и открыл дверь, в пустом коридоре прозвучало: «Иннокентий Михайлович…» Дальше последовало все, что говорится в таких случаях. Он выпроводить нас не мог – как выпроводишь людей, стоящих на пороге, пусть гостиничного, но твоего жилья?

– Только двадцать минут. Вечером спектакль – мне нужно отдохнуть…

Мы проговорили два часа. Он жаловался на нездоровье. Сказал, что, когда был молод и здоров, в нем никто не нуждался, а когда болен – нарасхват. У него болели глаза, и на гастроли он приехал с ампулами для уколов.

Но все жалобы утонули в счастливом состоянии счастливого человека. От этого счастья в гостиничном номере трудно было дышать. Он и нас им наполнил, как какие-нибудь сосуды…

Ему было тогда сорок с лишним лет, но он казался очень молодым, естественным и добрым. Позднее эта естественность была разбавлена долей игры и лукавства…

О предстоящем спектакле говорили мало. Запомнилась только фраза: «Чем объяснить, что меня не брали ни в один московский театр, ведь я был тогда не хуже, чем когда сыграл князя Мышкина?» И еще странное суждение о собственном таланте: «Вот говорят – талант! Да в моем случае талантом оказался поиск случая. Мне надо было преодолеть отверженность…»

К тому времени он уже сыграл Моцарта в фильме-опере «Моцарт и Сальери». Работу считал необычной и очень трудной. Смеялся над отсутствием у себя музыкальных способностей: «Подвываю слегка, голоса нет никакого». Был увлечен гениальной хитростью Пушкина: «Я когда-нибудь напишу об этом! Ну, скажите, что придумал Пушкин для сравнения таланта Сальери с гениальной моцартовской минутой вдохновенья?» Мы молчали, хотя тоже читали «Маленькие трагедии».