Смоктуновский тоже мог не заинтересоваться пуговицей. И вдруг: «Музеи? Просто стояние в очереди за билетом вызывает у меня трепетное просветленное чувство ожидания. Я как-то даже во сне пережил чудо – мне приснился вышитый шелком аквариум с золотыми рыбками, который я увидел на выставке китайского искусства в Лунинском особняке».

Он вспоминал, как, бывая в Австрии, не мог посетить музей Моцарта, музыку которого боготворил. Наконец, попал в Зальцбург. Старинная улочка. Лавчонка, у которой он, измученный жарой, пил пиво, оказалось, стояла у тыльной стороны моцартовского дома. «Боже, мне стало стыдно, неловко продолжать пить пиво…» Он рассказал тогда историю с золотыми часами Моцарта. Человек, их укравший, измучившись совестью и страхом, запросил милосердия в обмен на возврат часов. Ему пообещали и свободу, и милосердие, и даже путевку для восстановления здоровья. Часы вернулись, но… чтобы снова пропасть. «Как таинственно все в жизни, смерти и даже после нее вокруг Моцарта… Так ли я его играл?» – говорил Смоктуновский.

Мне всегда казалось, что мир древнего прошлого общался со Смоктуновским каким-то особым языком. Зная, например, музеи археологии Рима, Египта, Сирии, он рассказывал такую историю: «Экскурсовод говорит о строительстве египетских пирамид: в скалах выдалбливались канавки, в них забивались деревянные клинья, их поливали водой, клинья разбухали и ровно разрывали каменные глыбы. Все оценили смекалку древних и кивают снисходительно головами. Экскурсовод ведет к каменному кубу у стены пирамиды. Всем скучно – ну что за экспонат?! Но это, оказывается, прекрасно сработанный из одного куска скалы ящик. «Как это сделано?» – спрашивает экскурсовод. Все молчат, не знают. «И я не знаю», – тихо говорит он. Вот она, секунда, в которой теплится вечная жизнь минувшего! Вот торжество когда-то живших людей. Загадали нам загадку, словно нитью связали нас с собой», – говорит Смоктуновский…

Однажды, слушая голос Ермоловой, он испытал смущение: «На это сегодня способен любой профессиональный актер». И тут же одернул себя: «И все же последовательностью познания пренебрегать нельзя…»

От его размышлений о музеях осталось ощущение, что этот прославленный, изнуренный вечной нехваткой времени, обстоятельствами и спешкой человек, повидавший мир и избалованный его красотой, редкостями, гостеприимством, сберег себя от омертвения души.

Сохранилась такая запись.

Сказала, что пишу книгу о шести братьях и сестрах Ульяновых, где речь идет об очень ограниченном времени их жизни – с 16 до 22 лет. Чистый быт – с кем общались, где бывали, кого любили, что читали, на какие деньги жили, сколько тратили, сколько платили за квартиру, что ели, как одевались, как относились к родителям и друг к другу…