– Не очень, – пробормотал Огон. – А мы теперь в их руках.

– Магистр мне обещал, – сказал, задыхаясь, воевода, – что нас пощадит.

– А маршал пойдёт по своему усмотрению. Война, как вода, – говорил Климш, – пустить её легко, но остановить и управлять ею мудрено.

Винч сурово взглянул, в нём всё сильнее кипело, он кусал бледные губы, его глаза заволокло каким-то кровавым туманом.

– Вы доверили мне командование, – начал он, напрасно сдерживаемым голосом, в котором чувствовался ужасный гнев, – я тут наивысший вождь. Ваше дело – за мной идти и меня слушать.

– А кто не захочет?

Он поднял руку, как если бы кнутом угрожал.

– Хо! Хо! – муркнул Огон. – Хо! Хо! Землевладельцы не рабы, подожди!

– Солдаты не землевладельцы, – ответил, подскакивая к нему, воевода. – Кто тут не слушает, подлежит суду, а кары иной не будет у меня – только смерть! Слышите!

Он вдруг развернулся, как бы к шатру хотел идти.

Вовсе не испуганный, Огон затем воскликнул:

– Вы уже так с нами говорите? Уже так! Вы продали нас немцам? Гм?

Воевода подбежал к нему, хватаясь за меч, но Ремиш схватил его руку и как в железном обруче её остановил.

– Слушай, воевода, – сказал он, – не подливай масла в огонь. Возьми себя в руки, давай посовещаемся, как свои, как братья одного рода.

– Ни рода, ни братства нет на войне, – начал воевода, – одно есть – приказ и послушание.

– Держатель земли и на войне быть держателем земли не перестаёт, – ответил Огон.

Из-за него один из Наленчей, неосторожный, крикнул:

– Знаешь, Винч, ты, хоть воевода, если нас предашь, как предал короля, то голова с плеч!

И блеснул меч.

Винч достал свой.