– Ох! Один Винч, – сказал он, – одна… месть, подлый человек… змея, змея, но вся Великопольша с ним против меня?

Уставил в него глаза.

– Милосердный пане, – поспешил с ответом Трепка, – пусть Бог убережёт от такой клеветы. Наленчи с ним, и то не все, Добек ему отказал в послушании… иные идут под угрозой, чтобы их имения не спалили, надеясь их сохранить… остальные плачут и жалуются на предателя. Пусть чаша весов перегнётся на нашу сторону, убегут от него все.

– Дай Бог! – сказал король коротко и улыбнулся сыну.

– Не грусти, – добавил он, – придёт и для тебя время битвы. У нас меч в ножны убирать нельзя… и долго ещё так останется.

– А пока мира иметь не будем, – вздохнул королевич, – пока край будет стоять в лачугах и руинах, а крестьянин умирать с голоду и город дрожать от страха за свою торговлю.

– Да, дитя моё, – горько усмехнулся король, – и поэтому я воюю всю жизнь, чтобы ты этот мир наследовал после меня, дай Бог, чтобы его нам апостольская столица от этого народа безбожных монахов очистила. Мне уж до остатка нужно кровь лить… а ты урожай соберешь после неё.

Он обнял его…

– Езжайте куда-нибудь в безопасный замок, вглубь, далеко, где бы ни Ян вас не достал, ни крестоносцы, я буду блуждать и скрываться по лесам, пока мне Бог не скажет и не даст сердца. Теперь время! О! Когда придёт час, учиню жестокую месть, как псов буду давить, как преступников резать и так не прощу никому, как они не простили невинным моим детям.

Он вдруг замолчал.

– Amen! – сказал Трепка, склоняя голову.

III

На хмуром осеннем небе горело огромное зарево, горело уже второй день, вторую ночь. Днём на чёрной туче горела кровь, ночью на кровавом облаке чернел дым. И не было ничего слышно – ибо там, где прошёл этот ужасный пожар, людей не стало, горели оборванные трупы. Лагерь крестоносцев лежал между сожжённой Ленчицей, деревнями, которые тевтонцы сравняли с землёй, и Калишем. Это огромное войско немцев, одно крыло которого составляли полки воеводы польского, разложилось широко по долине.

Красный большой шатёр, над которым развевалась белая с чёрным крестом и орлом империи хоругвь, занимал середину лагеря. Тут со своими гостями отдыхал маршал Теодорих из Альденбурга. Рядом с ним – Отто из Лютебурга и комтуры: эльблонгский, поморский, торуньский хозяйничали, принимая союзников и гостей. Несколько графов с Рейна, один англичанин, ливонское подкрепление в особе своих вождей, сидели на весёлом пиру, который освещало зарево вдалеке.

Веселье в лагере доходило до безумия, не только под красным шатром звенели кубки. Песни и звук челюстей слышались из шалашей и вокруг костров.