Никогда крестоносцы большего зверства не показывали…

Маршал, который мало говорил, а вёл безжалостные свои отряды, никого не оставляя, раз только отозвался:

– Пусть краковский королик папе жалуется, посмотрим, что пожелает…

Упрекали короля, который вдалеке и как бы несмело шёл за победителями-грабителями. О нём было слышно, не показывался нигде.

Несмотря на свою силу и победы, которых ни одно поражение не отравило, крестоносцы были беспокойны. Этот призрак короля, постоянно ходящего за ними, неуловимый и незаметный, не давал им уснуть на пепелищах.

Польский отряд воеводы, казалось, идёт с ним, для того только, чтобы смотреть на уничтожение своей земли. Они тащились, окружённые, как невольники, бессильные.

Воевода напрасно взывал и просил милости, плакал кровавыми слезами – маршал равнодушно его слушал, а, в конце концов, и слушать перестал. Отказывал ему в разговоре, посылал к нему подчинённых. Отделывались от него иногда ледяным словом и издевательством.

Предатель, от которого все отворачивались, искупал вину, нося в груди ад и мучаясь, как отверженный. Не было для него спасения – каждый день, каждая добыча и новое уничтожение падали всё более тяжёлым бременем на неспокойную совесть старца.

Зрелище той мести, которую он вёл с собой на владения Локотка, уже его не рассеивало и не радовало. Это чувство давно было насыщено и погашено. Перед ним стояло такое страшное будущее, что смерть казалась освобождением.

В маленьких стычках, при взятии городов, которые защищались, он подставлялся выстрелам, искал той смерти и найти её не мог.

Иная судьба была ему предназначена и такая, быть может, какую заслужил. В лагере под Конином уже мера горечи, какую мог выпить человек, казалась ему переполненной. Ему говорили – он не слышал; погружённый в себя, он искал только способа, как бы ускорить свой конец.

Вечер был поздний, приближалась ночь, под шалашом воеводы сделалось темно, из его службы никто не приходил, она сидела подальше, прижимаясь друг к другу от дождя, под возами. В начале, когда разбивали лагерь, челядь хотела ему послужить, спрашивала приказа, раз и другой воевода её прогонял.

Таким образом, сидел он теперь одинокий, бесчувственный, безучастный, какой-то полусонный, полумёртвый, болеющий.

Тем временем Влостек, который был к нему милостив, не спрашивая уже приказа, в нескольких шагах приказал разбить шатёр, постелить ложе и приготовить ночлег.

Из всех, что были при воеводе, он один лучше, раньше других его зная, был наиболее смелым, и когда установили шатёр, обезопасив его верёвками от бури, Влостек вошёл в тёмный шалаш искать пана.