Ничего не говоря, он взял его под руку… Воевода встал и, не спрашивая, куда его ведёт, пошёл за ним. В шатре он бросился на ложе и, уставив глаза в маленькую лампу, кою Влостек приказал зажечь, остался безучастным. От еды отказался, выпил немного грязной воды…

Бросили его там одного, потому что никто с ним уже разговаривал и видеть не хотел. Со всеми был в ссоре…

Воевода от усталости начал дремать, но, едва сон сомкнул ему глаза, какой-то страх их отворил; вскочил, огляделся, встревожился.

Раз и другой он схватился за меч и отбросил его прочь. Затем около шатра что-то зашелестело, ограждения и заслона поднялись, высокий мужчина, укутанный в опончу со стоящим воротником, лицо которого было полностью закрытым, осторожно проскользнул в шатёр.

Вошёл, остановился на пороге, огляделся, и, видя воеводу, который дрожащей рукой схватился за меч, не двинулся, не испугался, остался равнодушным.

Винч сел на ложе.

Приход этого человека с закрытым лицом, казалось, страшит его; прибывший медленно отклонил воротник, который прикрывал ему лицо, снял шапку, натянутую на чело. Воевода узнал Добка Наленча, которого с последнего с ним разговора и разлада в Поморье не видел.

Добек не был с ними… Что же он мог делать в лагере крестоносцев?

Это был живой и страшный упрёк – этот человек, который не хотел пойти одной дорогой с ним, а теперь пришёл, может, упрекать его в подлости и падении.

Добек стоял и смотрел – но по взгляду трудно было изучить: сострадание или презрение, возмущение или милосердие…

Он подошёл к ложу, заломил руки и стал в молчании качать головой.

– Чего ты хочешь? – крикнул разгневанный от этого долгого глядения Винч. – Чего ты хочешь? Голову принёс под меч…

– А хотя бы… – отпарировал равнодушно Добек. – Потерять голову – это ничто, но потерять честь, осквернить имя, покрыть позором род – это хуже!

Воевода молчал, дрожащий.

– Зачем я пришёл? – говорил он далее. – Я пришёл спросить тебя о спасении… Чем ты заплатишь? Чему помог своим предательством и что на твою шею и совесть пало? Слушай!

Воевода хотел прервать, Добек велел ему молчать.

– Слушай! Вот имеешь лик твоих деяний… Ленчица сожжена и ленчицкие опустошены, Калиш взят… С ним захвачен Гнезно! Слышишь ты это? Гнезно… Замок, костёл, могила патрона, сокровищница святого, всё разворовано… Накло в пепле, Срода сожжена, Победзиска сравнена с землёй, Клецк, Кострзин, Серадз, Унеюв, Варта, Шадек… А деревни, а костёлы, а монастыри, а столько человеческих жизней, а сколько беглецов, что в лесах умирают с голода, а кровавые слёзы?

Мало тебе этого? Ты сыт? Нет ещё? Чего тебе ещё нужно?! Говори… – простонал Добек.