Комтур насмешливо посмотрел с коня на бедного монаха и, упрекая его, крикнул ломанным языком пруссаков:
Напали потом на костёл и монастырь, который, начиная от алтаря, обокрали подчистую.
Доминиканцев в костёле раздели донога, женщин и мужчин унижали, убивали, преследовали.
Комтур смотрел на это, вовсе не сдерживая своей толпы.
Можно себе представить, что делалось тогда с польским отрядом, который должен был на это смотреть и был как бы сообщником этих преступлений.
Также с каждым днём росла в Наленчах ненависть к крестоносцам и к воеводе, который их выдал в эти руки, невинной кровью осквернённые.
Винч хотел хоть искорку надежды дать своим, чтобы от него не разбегались, так как с каждым днём число их уменьшалось.
Он думал, каким образом мог это сделать, когда, проснувшись, увидел перед собой Влостка, объявляющего ему с опаской и колебанием, что в лагере взяли Добка…
Ничего лучше не могло быть на руку воеводе.
– Привести его ко мне, – сказал он, – и пусть люди не очень об этом разглашают.
С гордостью и равнодушием к судьбе, какую мог встретить, Добек, приведённый в шатёр, вошёл и остановился в молчании.
После вчерашнего вечернего разговора говорить уже было не о чем…
Громыхнула по лагерю новость, что Добка схватили, когда подговаривал людей к побегу. Много его друзей начало грозно сосредотачиваться, опасаясь какого-то суда и – жестокости…
Бормоча, они долго стояли толпой у шатра, у которого Влостек отправил стражу, ни кого не желая допустить.
Каждую минуту ожидали конца разговора и показа гневного воеводы. Между тем, Добек оставался с ним вместе так долго, что приятели его, вконец утомлённые ожиданием, начали расходиться.
Уже поздно вечером Добек показался снова, свободный, среди своих. На него смотрели, он был молчаливый, но спокойный и почти весёлый.
Те, которые имели охоту уходить вместе с ним, окружили его, настаивая.
– Знаете, что? – отпарировал он им. – Вместо того чтобы вам идти со мной, я останусь с вами… Подождём… Мне кажется, что дождёмся здесь лучших времён.