– Маршал сказал! – немного насмешливо склоняя голову, отозвался Зигард.

– Ни огня быстро не будет из чего развести, – сказал Альберт, – ни чистой воды тут достать.

– Нет другого способа, – сказал комтур эльблонгский, – только в ту деревню, которая уже, должно быть, пуста или через мгновение такой быть должна, послать и приказать разбирать эти халупы.

Деревня, действительно, видимая в некотором отдалении, так бедно выглядела, что из неё едва костра можно было ожидать. За исключением хаты солтыса[10], остальные наполовину сидели в земле. Тевтонский отряд уже там крутился, ища жертв, но население сбежало заранее. Нашли двоих бессильных старцев, одного в глиняной избе на подстилке, другого – сидящего возле избы, с тем равнодушием к смерти, какое даёт пожилой возраст. Одного убил солдат, вбив ему в сердце копьё, другого крестообразно привязали на забор, чтобы медленно догорал. Были это обычные игрушки солдатни. Младшие жаловались, что для лучшей забавы не нашли женщин и… детей. Деревня была, как вымершая, люди – в лесу, скот и кони с ними.

Кучка наших достойных рыцарей стояла ещё на маленьком пригорке, ожидая, когда разобьют шатры, когда в некотором отдалении показался польский отряд воеводы, ища тут же места для себя. Был он предметом постоянного издевательства немцев. Легче вооружённый, немного распряжённый походами, менее дисциплинированный, представлялся он иначе, хоть гордости у него было хоть отбавляй. Согласно немецким понятиям, это был не солдат, каким они его себе иметь хотели. Впереди, со своим окружением, довольно нарядно и блестяще ехал воевода, справа и слева Добек и Влостек.

Винч, который на протяжении довольно долгого времени имел грустный и подавленный облик, теперь глядел весело, смело и голову поднял выше.

Зигард это заметил.

– Смотрите-ка, – шепнул он, – как ожил поляк, уверившись, что с королём не встретится! Только днём не многим в глаза смотрит веселей!

– Не терплю этого человека, – отозвался комтур эльблонгский, – он ни в чём не провинился, но, как для собаки сам запах кота и форма отвратительны, так для меня – каждого поляка, этого же больше, чем других.

Иные рассмеялись.

– И я их не выношу, – прибавил комтур гданьский, – варвары они, а притворяются христианами, предпочитаю уж пруссаков.

Польское войско шло свободно, издали поглядывая на крестоносцев. В рядах молчали, но это молчание людей было каким-то многозначительным и красноречивым, людей, вынуждающих себя прикрывать то, что делалось в их душе. Молчали – но лица их говорили; тот из них, кто думал, что не будет замеченным, глазами и устами показывал отвращение при виде немцев, подталкиваемый к взрыву.