Однако в этот раз «свой любимый» 24-й медсанбат (как в шутку про него говорили в районном эвакопункте, где она официально числилась) Шацкая подвела. Там находилось десять трупов и её уведомили о том, что батальон передислоцируется, поэтому нужно произвести срочное вскрытие. Она, хотя и приехала сразу после вызова, быстро управиться со своим делом не смогла, ведь работала Евгения Васильевна только при дневном освещении, а январские дни, в особенности под Ленинградом, очень коротки. Обычно в день она вскрывала не более пяти трупов, таким образом, на работу могла затратить, по крайней мере, два дня, да ещё сутки на оформление актов, а когда она приехала, медсанбат уже начинал свёртываться.

В последний день, когда всё было погружено и готово к отправке, оставались невскрытыми два трупа, Перов стоял над ней и, не особенно стесняясь в выражениях, требовал от патологоанатома актов и разрешения на захоронение. Евгения Васильевна, даже рискуя лишиться расположения своего приятеля, была неумолима и, пока не закончила полного обследования последнего тела, согласия на погребение не дала. Они только договорились, что акты будут ею составлены и переданы в медсанбат позднее. Шацкая заверила, что в них никаких обвинительных заключений не будет, поэтому никто не волновался. Тем не менее вынужденная задержка поссорила этих двоих, и лишь месяца через четыре они помирились.

Наконец, колонна медсанбата тронулась и через несколько часов, проехав по разрушенным пригородам Ленинграда, выехала на знакомую дорогу Карельского перешейка. К вечеру этого же дня она остановилась в густом лесу, в двух километрах от берега Ладожского озера рядом с какой-то железнодорожной веткой, на которой стояло несколько вагонов четвёртого класса. Прибывший в медсанбат руководитель переправы дивизии сказал, что тыловые части, в том числе и медсанбат, будут переправляться следующей ночью, а эту и весь следующий день батальон должен простоять здесь. Он добавил, что начальник переправы разрешил разместить личный состав батальона в одном из вагонов, машины нужно рассредоточить в придорожном лесе, оставить при них часовых и замаскировать.

Через час все уютно устроились на полках вагона, печки раскалили докрасна, можно было снять верхнюю одежду. Почти каждому досталась отдельная полка, и санбатовцы развалились на них, испытывая невероятное блаженство. Борис невольно подумал, как меняются люди от изменения обстановки. «Вагон четвёртого класса, с нижними сплошными нарами — с 1920 года я не ездил в таких вагонах и, конечно, считал их самыми неудобными и несовершенными. А сейчас, растянувшись на разостланной на нарах шинели, положив голову на вещевой мешок, набитый немудрящим солдатским скарбом и книгами, чувствую себя устроившимся с большим удобством и комфортом. Эх, если бы к этому ещё кусочек сухаря, то и совсем хорошо было бы», — подумал он и, чтобы забыть о голоде, постарался заснуть. Суточная норма хлеба уже давно была съедена, и Алёшкин знал, что его мечты несбыточны. Но, видно, в жизни бывают чудеса!