Вместе с тем Алёшкин и Перов узнали и то, что их немало удивило. Оказалось, в Ленинграде действуют некоторые театры, проходят концерты, в том числе симфонические, а молодой композитор Шостакович только что закончил и готовил к исполнению новую симфонию. Получалось, как бы ни зверствовали немецкие артиллеристы и лётчики, Ленинград не только существовал, но и жил.

Эти слова, услышанные от голодных, истощённых, так внезапно постаревших людей, показались Борису настолько возвышенно величественными, что он даже не нашёлся, как на них ответить, только подумал про себя: «А ведь это замечательно, что мне пришлось служить в войсках, защищающих такой город, населённый такими людьми. Фашистам этот город не взять никогда, враг так же будет отброшен от его стен, как это произошло под Москвой. Только когда?.. Скорее бы, пусть эти замечательные люди успеют до этого дожить».

В один из перерывов между заседаниями Борис сходил в эвакогоспиталь № 74, там уже не оказалось и Розалии Самойловны Крумм. В связи со значительным ухудшением её здоровья она была эвакуирована вместе с сопровождаемой ею группой раненых уже по новой «Дороге жизни». Не оказалось в госпитале и профессора, который консультировал Бориса. Как объяснила встретившая Алёшкина медсестра, знакомая ему по предыдущему посещению, профессор умер в конце ноября.

После обеда следующего дня, получив медикаменты, немного перевязочного материала, новое наставление по обработке ран и специальные отметки на своих командировочных предписаниях, Алёшкин и Перов тронулись обратно. Ехали они на этот раз не в кабине, сквозь замёрзшие стёкла которой ничего не было видно, а наверху, в кузове. Проезжая по улицам Ленинграда, они внимательно осматривались кругом. Вид страдальца-города, который открывался им за каждым новым углом, на каждой следующей улице, передать словами очень трудно, это было что-то ужасное. Алёшкин невольно вспомнил Уэллса с его «Борьбой миров» или «Войной в воздухе».

«Нет, — подумал он, — любому фантасту, даже такому талантливому, не описать той ужасной действительности, которая встаёт перед глазами буквально на каждом шагу». Вот дом, вернее, полдома. Бомба снесла его половину, а другая половина ещё стоит, видны внутренности квартир и комнат, разрезанных пополам, — как пирог, разломанный каким-то великаном. Дом показывает свою начинку: столы, стулья, картины, валяющаяся на полу посуда, кровать, одними ножками висящая в воздухе, детская коляска, каким-то чудом державшаяся на разорванной водопроводной трубе, розовый матерчатый абажур, качающийся от ветра, продолжает висеть в этой страшной до боли сердца половине столовой. И всё это покрыто слоем пыли от разрушенных кирпичей и штукатурки и присыпано свежим, девственно белым снежком.