— Наумова, Тарасова и Шуйская, которые, хотя и поддались общему соблазну товарообмена, но поели выменянные продукты очень умеренно. Тем временем один из санитаров обнаружил и пьяного шофёра. Поскольку он пытался бунтовать, его связали и доставили к комбату.

Забегая вперёд, скажем, что по приказанию начальника штаба дивизии дело Герасимова передали в трибунал. Шофёра признали виновным в самовольном угоне машины из следовавшей по военному приказу колонны, в пьянстве на боевом посту и приговорили его к десяти годам лишения свободы с заменой их штрафной ротой. Дурков отделался десятью сутками ареста только потому, что он ехал, как пассажир, а не командир машины.

Пострадавшие после промывания желудка почувствовали себя лучше, и только оставалась слабость и какая-то апатия. Всех их уложили на носилки и в эту ночь оставили в том же доме. Чтобы они не повторили подобной глупости, несмотря на их бурные протесты, а иногда слёзы и ругань, все выменянные ими продукты были у них отобраны.

Возня с этими «обжорами», как их окрестили потом в медсанбате, отняла полдня. Тем временем повара по указанию Прохорова уже приготовили обед, причём сделали его уже не по нормам голодного Ленинграда, а по существовавшим на Волховском фронте, в распоряжение которого поступила 65-я стрелковая дивизия, а, следовательно, и 24-й медсанбат. По требованию Прокофьевой всем выдали только половинную порцию обеда. Что это было разумно, Борис испытал на самом себе. Съев даже половину, он через некоторое время почувствовал такую тяжесть в желудке, такие боли в нём, что на практике понял, как же страдали те, кого прозвали «обжорами». Между прочим, все после обеда чувствовали себя плохо. Выручил комиссар, он договорился с несколькими хозяевами, и к вечеру объявил, что одно из лучших русских лекарств — это баня. Бани уже истоплены, и он приглашал санбатовцев приступить к мытью и обязательно с паром. Все с радостью согласились, так как по-настоящему не мылись с Карельского перешейка, то есть около трёх месяцев.

После мытья в горячих парных люди почувствовали себя значительно лучше. Однако к оставшейся половине обеда никого не тянуло, ограничились кружкой горячего сладкого чая с куском свежего настоящего ржаного хлеба.

* * *

Начсандив Емельянов в Кобоне не задерживался. Он проехал на своей машине в штаб дивизии, который должен был временно разместиться в Войбокало, для того, чтобы узнать, какое задание получила дивизия, где находятся полки и куда следует направиться медсанбату.

Поздно вечером все спали на полу нескольких изб, занятых подразделениями батальона. Бодрствовали, кроме часовых, только комбат, комиссар и Борис. Двое последних играли в шахматы. Оказалось, что комиссар — страстный, хотя и неважный шахматист, а, так как Алёшкин тоже очень любил шахматы, то ещё под Ленинградом они иногда коротали время за шахматной доской. Как же было не поиграть теперь, когда они были сыты, чисто вымыты и впервые за полгода войны находились в тёплой, светлой избе, где не нужно было подставлять котелок под капающую с потолка воду, ежеминутно подкидывать дрова в докрасна раскалённую или сразу же остывающую печурку!