Вот смотри: она в старости. Ни малейшего следа красоты, ничего не осталось, кроме самомнения.
Я совершенно отчетливо вспоминаю то впечатление, которое охватило меня, когда я увидел ее в первый раз. Конечно, я не ожидал встретить тот образ красавицы Керн, к которой наш великий поэт обращал слова «Я помню чудное мгновенье…», но, признаюсь, надеялся увидеть хотя бы тень прошлой красоты, хотя намёк на то, что было когда-то… и что же? Передо мной в полутёмной комнате, в старом вольтеровском кресле, повернутом спиной к окну, сидела маленькая, сморщенная как печёное яблоко, древняя старушка в чёрной кацавейке, белом гофрированном чепце, с маленьким личиком; и разве только пара больших, несколько моложавых для своих 80 лет глаз немного напоминала о былом прошедшем.
Года за два до смерти Анна Петровна сильно захворала, так что за ней усилили уход и оберегали от всего, что могло бы её встревожить. Это было, кажется, в мае. Был очень жаркий день, все окна были настежь. Я шёл к Виноградским. Дойдя до их дома, я был поражен необычайно шумливой толпой. Шестнадцать крепких битюгов, запряженных по четыре в рад, цугом, везли какую-то колёсную платформу, на которой была помещена громадная, необычайной величины гранитная глыба, которая застряла и не двигалась. Эта глыба была пьедесталом памятника Пушкину. Наконец среди шума и гама удалось-таки сдвинуть колесницу, и она отправилась к страстному… Больная так же встревожилась, стала расспрашивать, и когда, после долгих и настойчивых ее требований (её боялись взволновать), ей сказали, в чём дело, она успокоилась, облегченно вздохнула и сказала с блаженной улыбкой: «А, наконец-то! Ну, слава Богу, давно пора!».
…умерла она в Москве, в глубокой старости.
Судьба не была к ней милостива. Она скончалась в Москве в 1880 году в бедности, и, по странной случайности, гроб ее повстречался с памятником Пушкину, который ввозили в Москву, к Тверским воротам.