День подходил к концу. Наконец объявился Люк — верхом на одной лошади с Твайлой. Он, казалось, сдружился с детьми, хотя такая дружба не предполагала ни доверительности, ни особой привязанности. Саймон видел, как они выехали из-за дома. Люк сидел позади Твайлы, похожий на мальчика-фараона, величественного и грозного, а дети помладше вприпрыжку бежали за лошадью. Твайла направила лошадь на Саймона и остановила, совсем немного до него не доехав. Лошадь моргнула, мотнула головой и фыркнула — получился звук, смутно напомнивший слово «хам», выдутое на гобое.

— Любишь лошадей? — спросила Твайла у Люка.

— Кто ж их не любит, — ответил он.

— В новом свете лошадей, наверно, не будет.

Все правильно, она тоже безумна. И все же у нее, как и у Катарины, но на свой собственный манер, сияли ящеричьи глаза и трепетали нервные ноздри. От ее пристального взгляда по схемам Саймона пробегал разряд.

Он сказал:

— Может, они там уже появились?

— Я не полюблю ни одну другую лошадь, кроме Гесперии, — заявила Твайла. — Ни на Земле, ни на любой другой планете.

— Уволь меня, — сказал Люк.

— Не понимаю, ты о чем?

— О том, что она — всего лишь животное…

Твайла потянула вожжи и пришпорила лошадь пятками. Они двинулись прочь в сопровождении кучки детей, но Саймон успел услышать, как Твайла сказала Люку:

— Тебе еще много всего предстоит узнать о животном царстве. В нем отличий между отдельными существами не меньше, чем у прочих тварей.

— Животные годятся только в пищу. Любое существо, которое не может откупорить бутылку или одолжить денег, по определению…

Саймон смотрел им вслед. Он понимал, что начатый ими спор будет продолжаться следующие восемьдесят лет или еще дольше. Ему стало любопытно, не решила ли уже Отея, что они предназначены друг для друга. Стало любопытно, будут ли у них дети.

Он молча попрощался с Люком и пожелал ему удачи.

В конце концов он вернулся в комнату Катарины. Здесь ему было лучше, чем где бы то ни было. Спокойнее. Только здесь он не чувствовал себя экскурсантом.

Катарина спала, почти не просыпаясь. Он сел на единственный стул у ее кровати и стал глядеть на нее. Попытался представить себе ее жизнь — как выяснилось, очень долгую, — прожитую до того, как она оказалась на Земле. С ней никогда, думал он, не было легко. Даже по надианским меркам она выглядела, должно быть, дерзкой и суровой. Она упрятывала все личное в самые глубины, гулкие, как тишина в колодце. Ее муж виделся Саймону более дружелюбным, более непринужденным и открытым. Саймону казалось, что он может нарисовать картину того, как они жили в своей хижине, слепленной из прутьев и глины. Как хозяин дома с неизменным радушием встречал гостей, предлагал им трубку и хмельной напиток, разжигал для них огонь, не жалея скудного запаса дров.