— Джейкоб…
— Ладно, сначала будем гулять на его свадьбе.
— Джейкоб!
— На бар-мицве?
— Можно это как-то постепенно?
— Постепенно что?
— Отпускать.
Я ошибся почти во всем. Но не ошибся в том, как быстро все уходит. Были моменты бесконечно долгие — первые мучительные ночи приучения к режиму сна; суровое (как казалось) отстранение его от маминой ноги в первый день в детском саду; необходимость удерживать его, пока доктор, который не сшивал его пальцы, говорил мне: "Сейчас не время быть ему другом", — но годы промелькнули так быстро, что мне приходилось искать видео и фотографии, доказывающие, что у нас была общая жизнь. Это было. Должно было быть. Мы все это прожили. И все-таки нужны доказательства или вера.
Вечером после Сэмовой операции я сказал Джулии, что для счастья у нас слишком много любви. Я любил своего мальчика сильнее, чем вообще был способен любить, но я не любил любовь. Потому что она ошеломляла. Потому что она была неизбежно жестокой. Потому что она не умещалась в мою физическую оболочку и оттого деформировалась в какую-то мучительную супербдительность, которая осложняла то, чему следовало быть самым простым в мире, — воспитание и игру. Потому что любви было слишком много для счастья. Потому что это было и в самом деле так.
Первый раз внося Сэма в дом, я велел себе запоминать до мелочей свои ощущения и детали происходящего. Однажды мне понадобится вспомнить, как выглядел сад в тот миг, когда мой первый ребенок увидел его в первый раз. Мне понадобится знать, с каким звуком отстегнулся ремень в машине. Моя жизнь будет зависеть от моей способности вспоминать жизнь — придет день, когда я соглашусь променять год из тех, что мне остались, на возможность час побыть со своими детьми. Я и здесь оказался прав тоже, даже не зная, что нам с Джулией однажды предстоит развестись.
И я