– Да непохоже, чтобы Агафонова убила женщина, тем более с белыми холеными руками. Такие руки, верю, какой-нибудь отравы могут в суп набросать, выстрелить из блестящего дамского «браунинга», но вот так, грубо, жестоко… Тут особая свирепость требуется, да и сила немалая… – Фома Фомич на мгновение задумался. – Хотя теоретически представить можно.

– Тогда сообщник!

– Вероятнее всего. Правда, исходя из предположения, что у нее был сообщник, берет меня сомнение одно…

– Какое?

– Если у нее был сообщник, за каким она поехала на Торфяную улицу, да еще дважды?

– У нее с Агафоновым были дела. Он выполнял, предположим, ее заказ, рисовал…

– В том-то и дело, Меркуша, что не мог Агафонов ничего нарисовать, не мог!

– Почему?

– Да ведь он не художник! – И Фома Фомич пересказал Кочкину, что выпытал у Ниговеловой. – Агафонов, а вернее Подкорытин, к этому делу, скорее всего, никакого отношения не имеет!

– Отчего же его убили, ведь не просто так? – Кочкин подался вперед и оперся локтем о стол возле самого чернильного прибора.

– Верно, не просто так. Я думаю… – Фон Шпинне сцепил пальцы рук в замок, положил их перед собой и, понизив голос, сказал: – Я думаю, что его убили по ошибке, спутали с покойным художником Агафоновым. Пока это единственное разумное объяснение, другого у меня просто нет.

– Помилуйте, но как же можно спутать?

– Ну, для нашего человека это плевое дело. Вот мы с тобой почему решили, что Агафонов или, вернее, Подкорытин – художник? Правильно, потому что нам об этом сказал околоточный надзиратель. Представь, околоточный не знает, что проживающий на вверенной ему территории человек, во-первых, не Агафонов, а во-вторых, не художник. Если этого не знает полиция, то что о других-то говорить!

– И все же не могу я поверить, что Агафонова или Подкорытина убили по ошибке. Кажется мне, не все так просто. Комната, в которой он жил, как-то использовалась этими людьми. Не будем забывать, по докладам негласного наблюдения за Савотеевым, он часто приезжал на Торфяную и именно к Подкорытину – зачем?

– Я тоже об этом думаю, но пока у меня только одно объяснение: Савотеев приезжал не к Агафонову-Подкорытину. Он в его комнате с кем-то встречался, и это косвенно подтверждает то, что мы нашли «икону». Мне только непонятно, почему убийца ее не забрал?

– Может быть, не знал о ее существовании?

– Это маловероятно. Как-то же она попала к Подкорытину, а принести ее туда мог только один человек, убийца. Нет, скорее всего, ее там оставили намеренно, чтобы мы нашли…

– И что мы будем предпринимать? – спросил Кочкин, все еще оставаясь под сильным впечатлением и от услышанного, и от увиденного.

– В связи с вновь открывшимися обстоятельствами считаю, что необходимо побеседовать с графиней Можайской. Только разрешение на эту беседу нужно испросить у губернатора. И я не знаю, даст он его или нет…

– А если без его ведома, тихо? – спросил, чуть сощурившись, Кочкин.

– Нет, думаю, что это не тот случай, когда нужно рисковать. Съезжу к губернатору, расскажу ему все, и пусть принимает решение! – заключил фон Шпинне.

Глава 34 Секретарь Клюев

Глава 34

Секретарь Клюев

Следующим утром фон Шпинне легко, по-юношески перескакивая через три ступеньки, взбежал по крутой каменной лестнице губернского правления. Подмигнул козырнувшему ему жандарму и вошел в высокую, услужливо распахнутую швейцаром дверь. Отдал лакею канотье, осмотрел себя в большом зеркале. Остался доволен.

В приемной губернатора тихо. Едва слышно попискивает перо в руках секретаря. Он что-то пишет, время от времени ширяя ручкой в майоликовую чернильницу. Глаза секретаря серьезны. Изрезанный морщинами усердия лоб покрыт мелкими каплями пота, его приходится часто вытирать.

– Господин Клюев, – тихим просительным голосом обращается к нему Фома Фомич.

– Его превосходительство занят, – не поднимая глаз на вошедшего, говорит, отдуваясь, секретарь и добавляет: – Приходите на следующей неделе!

– А я не к его превосходительству, я к вам! – тянет измененным, почти что женским голосом начальник сыскной.

– Ко мне? – удивляется Клюев и быстро поднимает голову. – Ах, это вы, господин полковник, прошу прощения, заработался! – Он делает доверительное лицо и шепотом сообщает фон Шпинне, что его превосходительство с утра не в духе. – Хлопнул дверью и заперся изнутри на два оборота, представляете!

У секретаря не очень приятное лицо, полное, румяное. Сам уж за тридцать лет шагнул, а еще не бреется, только и радости – пушок под носом да на подбородке с десяток гнутых волосин. Так и мучается губернаторский секретарь. За глаза его все называют бабой. Он знает об этом и злится, на всех злится. Обещает, в особенности когда бывает нетрезв: вот выйдет срок, состроит своим обидчикам козью морду. Что это за срок такой и в чем будет состоять эта козья морда, все теряются в догадках.

– На два оборота. А что, в этом есть какой-то смысл? – поинтересовался фон Шпинне.

– Конечно! – выдохнул секретарь и поделился с начальником сыскной прелюбопытнейшими наблюдениями. Как оказалось, опять же если верить словам Клюева, губернатор, будучи в приподнятом настроении, дверь в кабинет не закрывает вообще, оставляет ее распахнутой. – Ежели настроение у него туда-сюда, – секретарь выставил вперед пальцы правой руки и пошевелил ими в воздухе, – то дверь прикрывает, но запирать ни-ни. А вот если зол как черт, то на два оборота. Сегодня как раз два оборота! Но вас-то он примет, я сейчас постучу ему… – Клюев попытался встать, но фон Шпинне остановил его:

– Не торопитесь, господин Клюев, у меня к вам имеется несколько вопросов, если позволите…

– Да-да, я вас слушаю.

– Вам что-нибудь говорит имя – Марфа Миновна Лесавкина?

Клюев не ответил, он стал рыться в голове и пытаться вспомнить. Нет, не Марфу Миновну Лесавкину, а то, где мог проштрафиться. Вроде бы и негде. А вдруг? Времена-то нынче какие, еще вчера тут можно было ходить, а нынче всё, шабаш!

– Господин Клюев… – донеслось откуда-то издалека.

– Да, да!

– Вы слышите меня? Я спрашиваю, известна ли вам госпожа Лесавкина Марфа Миновна?

– Ну как же, как же, известна. Это вдова сахарозаводчика Лесавкина, богатющая, шельма, – сказал он и покраснел. Ведь не любил слов таких, не любил, даже побаивался. А все равно произносил, тайно надеясь, что прибавят они ему мужественности, той самой, которой природа недодала.

– Она была у вас здесь?

– Когда?

– Да когда-нибудь, не имеет значения когда. Ответьте, была или не была?

– Была!

– Она обращалась к вам с какой-нибудь просьбой?

– Обращалась.

– Замечательно, и что это была за просьба?

– Она просила передать Елене Павловне… ну вы понимаете, о ком я?

– Понимаю, дальше.

– Так вот, она просила передать Елене Павловне духи.

– Откуда вы знаете, что это были духи? Вы видели их?

– Нет. Она, то есть госпожа Лесавкина, сказала, что в свертке духи…

– А почему она вам это сказала? Вы, наверное, поинтересовались?

– Да что вы, что вы, – замахал руками секретарь. – Разве я могу. Да и мое какое дело, что там. Меня попросили передать, я передал. Госпожа Лесавкина сама сказала, передай, мол, Елене Павловне духи. А я нет, не спрашивал и привычки такой не имею.

– Зря, господин Клюев, не имеете такой привычки! – внезапно повысил голос фон Шпинне, отчего пугливый секретарь вжался в стул. – Это знаете как называется?

Клюев отрицательно замотал головой, а начальник сыскной нагнулся к нему и зло произнес:

– Преступная халатность и служебное несоответствие, вот как это называется! А если бы в этом свертке были не духи… – Фон Шпинне задумался и, не обращаясь ни к кому, произнес: – Да, это еще вопрос, духи ли там были? – И снова обратился к секретарю: – А, скажем, бомба? Вы газеты читаете?

– Читаю, иногда…

– Следовательно, не можете не знать, что в стране происходит. А если вы запамятовали, то я напомню. В стране идет охота на высокопоставленных лиц и членов их семей…

– Так то по столицам…

– По столицам? Вы, господин Клюев, плохо читаете газеты, а если и читаете, то, очевидно, исключительно легкомысленные рубрики. Мы с вами живем в эпоху террора, я надеюсь, вам известно значение этого слова. Убит херсонский губернатор, убит калужский губернатор, убит харьковский обер-полицмейстер… – Фон Шпинне принялся перечислять громкие убийства последних лет, загибая при этом длинные сухие пальцы.

– Но ведь госпожа Лесавкина…

– Бомбистом может быть любой, – отмахнулся Фома Фомич и, уставясь на Клюева своим страшным немигающим взглядом, добавил: – И вы, и я, кто угодно. Вы, когда Лесавкина ушла, сверток не разворачивали из любопытства? – После повышенного тона, рычания, нависания над жертвой Фома Фомич отпустил хватку и неожиданно для Клюева заговорил тихо, спокойно: – Так заглядывали в сверток-то?

– Нет, нет! – испуганно забормотал, затряс непослушной губой секретарь. – Как можно, а что, нужно было?

– Нужно ли было заглядывать в сверток? – двинул бровями фон Шпинне и расплылся в улыбке: – Нет, не нужно.

– Но мне показалось…

– Да пустое это все, господин секретарь. Мне тоже порой привидится всякое, хоть садись да роман пиши. Вы передали сверток графине?

– Нет!

– Что значит «нет»? А куда же вы его дели?

– Куда и всегда, снес в кладовую, сдал под роспись. У нас такой порядок заведен. Графиня, она этими подарками не интересуется. Народец, сами знаете, какой прижимистый, порой несут разное, случается, что откровенный сор…