Переступив порог, он увидел, что профессор уже устроился в своем массивном кресле из черной кожи.
Не ожидая приглашения, Роберт сел напротив, что вот уже несколько месяцев ему позволял характер установившихся между ними отношений.
– На мой взгляд, вам лучше постоять, – сказал профессор, барабаня пальцами по столу из красного дерева со стоявшей на нем фотографией лабрадора в рамке и лежавшей рядом папкой, которую он тут же схватил.
Роберт тут же вскочил, смутившись собственной невежливости, и запинающимся голосом пробормотал:
– Покорно прошу меня простить, профессор.
Тот листал лежавшие перед ним в папке бумаги, предварительно нацепив очки. На каких-то фразах задерживался, другие лишь быстро пробегал глазами и переходил к следующим. А когда захлопнул ее, Роберт увидел на обложке свое имя, написанное большими красными буквами.
Профессор надолго о чем-то задумался и наконец сказал:
– Клопшток, почему вы не сказали мне о вашем еврейском происхождении?
– Вы меня ни о чем таком не спрашивали, – удивленно протянул Роберт. – И если честно, я даже не думал, что это может быть важно.
– А по-вашему, мы должны у каждого спрашивать, еврей он или нет? Сегодня так говорят только руководители СС.
– Я совсем не это имел в виду…
– К тому же, по-вашему, не так уж важно, еврей вы или нет?
– Я отвечу вам так: это касается моей личной жизни и отношений с нашей верой, но никак не затрагивает мою профессиональную деятельность.
– Подобными речами, Клопшток, вы оскорбляете не только нашего фюрера, но и всю германскую нацию! Думаете, если бы еврейский вопрос не был так важен, фюрер, его правительство и вся партия тратили бы столько времени и энергии для его урегулирования?
– Видите ли, профессор, для меня никакого еврейского вопроса не существует.
– Что вы хотите этим сказать? – ответил на это профессор, судя по виду, по-настоящему заинтригованный.
– Ну что ж… Я не вижу, каким образом моя принадлежность к еврейскому народу может представлять собой проблему, требующую того или иного решения.
– Это шутка? Я, по крайней мере, очень на это надеюсь! Если евреи для вас не проблема, то что тогда вы считаете таковой?
– Экономический кризис, вооруженные конфликты…
– В экономическом кризисе виноваты евреи-рвачи. В вооруженных конфликтах тоже они, только поджигатели войны.
– А в чем тогда, по-вашему, виноват я?
– Это могут сказать только агенты гестапо, обратитесь с этим вопросом к ним… Если же говорить обо мне, должен сказать, я не держу на вас зла за то, что вы не признались мне в своем еврейском происхождении.
Он умолк, будто оценивая произведенный его словами эффект, потом продолжил:
– Потому что винить в этом должен только себя!
– Вас?
– Да, только себя, и больше никого! Потому как обычно умею распознавать евреев, причем безошибочно.
– И по каким же признакам вы нас распознаете?
– Послушайте, Клопшток, не стройте из себя невинную овечку!
– Но вы же сами минуту назад признали, что до последнего времени даже не думали считать меня в чем-то виноватым.
– Это все из-за вашего обманчивого вида, только и всего! С белокурой шевелюрой, вздернутым носом и серьезным видом вы не похожи на еврея! Плюс фамилия, с помощью которой, Клопшток, вы дурачите врагов – смею напомнить, что ее носил великий германский поэт, наш знаменитый Фридрих Готлиб Клопшток, творец поэзии жизни и автор незабываемой поэмы «Мессиада»! Вы, Клопшток, будто заранее устроили маскарад и прилепили себе фальшивый нос. Но повторяю, винить в этом мне остается только себя самого. Как я мог свалять такого дурака? Как предоставил вам в своем отделении такое место, называл Робертом и относился как к сыну! Боже мой, евреи – великие самозванцы! Но на наше счастье, власти всегда начеку… Должность ассистента вы захватили – именно «захватили», ибо это слово я использую совершенно сознательно, – в окаянные времена Веймарской республики. Но сегодня все изменилось…
Он немного помолчал, потом бросил:
– Скажите, Клопшток, вы читали последние постановления?
Роберт лишь отрицательно покачал головой, следить за законодательными решениями, сменявшими друг друга бесконечной чередой, у него не было никакого желания, потому как все новые меры, направленные против евреев, в конечном итоге подорвали его моральный дух.
– А по-вашему, должен?
– Могли бы и прочесть, для вашей же пользы. Но я вызвал вас не давать советы, а сообщить одну вещь.
– Да? Какую же?
– Сообщить суть последнего постановления, которое касается непосредственно вас.
– Постановления, которое касается непосредственно меня?
– А какого тогда, по-вашему, черта вы сейчас торчите в моем кабинете? Думаете, у меня других дел нет?
– В прошлом, профессор, мы в этом самом кабинете обсуждали самые разные проблемы.
– Давайте не будем о прошлом. Оно тоже сродни обманчивой наружности. И прекратите постоянно сводить все к моей персоне, я в этом деле выступаю лишь в роли гонца. А срывать зло на гонце – это в определенном смысле отрицать реальность. С вашего позволения, я бы предпочел перейти к голым фактам.
Он вытащил из папки лист бумаги, быстро пробежал ее глазами и продолжил:
– Нынче утром администрация клиники прислала мне законодательный акт от 7 апреля 1933 года, касающийся «Возрождения государственной службы». Если в двух словах, он провозглашает увольнение всех евреев-чиновников и исключение евреев-врачей из системы оплаты больничными кассами.
– Исключение евреев-врачей? Но почему?
– Я не обязан ни комментировать, ни оправдывать приведенные здесь положения.
– Так или иначе, но исключение такого рода противоречит любому праву!
– Вы сами только что признались, что не следите за законами. Но если бы следили, то давно знали бы, что германское право изменилось и стало гораздо проще.
– И что же оно собой теперь представляет?
– Теперь законы нам диктует фюрер.
– Но это ведь тоже противоречит любому праву!
– Мне кажется, вы пропускаете мимо ушей все, что я вам говорю.
– Тогда объясните мне. Например, скажите, каким образом моя принадлежность к евреям может запретить мне оперировать?
– Нечего здесь объяснять! И законы толковать тоже не мне. К тому же разве закон должен обременять себя какими-то причинами? Все это затянуло бы нас в спор специалистов, притом что мы не юристы, ни вы, ни я. Мы врачи, занимающиеся хирургией грудной клетки. Точнее, если следовать духу и букве закона,
– Не уверен, что на данный момент мне есть что на это сказать.
– Стало быть, вы начинаете что-то понимать…
– Но, с вашего позволения, я по-прежнему не могу взять в толк, как мое еврейское происхождение может помешать мне практиковать. Мои корни никак не влияют на умение проводить операции. Или если я еврей, то по сравнению со мной вы оперируете как-то иначе? Иначе говоря, вас послушать, так существует некая особая еврейская манера орудовать скальпелем?
– Вот что существует точно, так это еврейская манера писать, из-за чего, собственно, и возник вопрос запрета ваших книг. Некоторые даже предлагают их сжигать. Так, по крайней мере, полагает Геббельс.
– Вы тоже придерживаетесь этого мнения?
– Убеждения Геббельса разделяют большинство немцев, и до нового приказа я в их числе.
– Но послушайте, как вы, в конце концов, будете решать нашу проблему? В вашей клинике работает много еврейских врачей!
– Я и без вас это прекрасно знаю, у нас есть их список.
– И вы собираетесь всех выгнать?
– Всех! Ибо того требует закон, который нам что ни говори, а следует выполнять! Это первейшее условие общественного порядка.
– Но как без них клиника сможет оказывать пациентам услуги?
– Ничего, обойдемся и без вас.
– И у вас не останется ни одного еврея-врача?
– Ни единого! Закон говорит об этом без околичностей, и исключений из него мы не потерпим. Да и с какой стати? Зачем творить несправедливость, отказываясь от такого рода меры, если она направлена на спасение общества?
– А по-вашему, справедливость сводится к тому, чтобы выгнать евреев?
– Да, выгнать их – это и есть справедливость. Правосудие обязано быть справедливым, иначе это уже не правосудие. Но как я вам уже говорил, я не юрист, а профессор хирургии, поэтому не вовлекайте меня в дебри толкований правовых норм.
– Вы же сами втянули меня в этот разговор, решив выгнать из-за моего происхождения. Поэтому повторяю вопрос: вы действительно думаете, что врачебный мир без евреев возможен или как минимум желателен?
– Вопрос о том, желателен или нет мир без евреев, в компетенции единственно нашего фюрера, и, на мой взгляд, он разрешил его, написав «Майн кампф».
– Вы, видимо, хотели сказать
– А разве я сказал что-то другое?
– Да, вы сказали
– Послушайте, Клопшток, вы же умный человек, поэтому соблаговолите понимать меня с полуслова!
– Вот это, профессор, меня и пугает.
– Мне так думается, Клопшток, что именно на такой эффект и рассчитывали наши законодатели… Ну хорошо, поскольку с этим все, похоже, предельно ясно, я вас больше не задерживаю. Прощайте, Клопшток!
– Прощайте, профессор.
Собрав свои вещи, Роберт навсегда ушел из больницы.
Ноги вели его по улицам Берлина. Прогулки по городу стали теперь его основным занятием. Когда он ехал из одного его конца в другой, ему казалось, что перед ним больной. Садился в первый попавшийся трамвай и смотрел на разворачивавшуюся перед глазами картину. В час пик в вагонах было не продохнуть, но после обеда вполне можно было устроиться у окошка. В лицо хлестал ветер. Берлин принадлежал ему. Кольцевой бульвар, Германплац, Бальтенплац, Книпродештрассе, Шёнхаузенская аллея, Халлешес Тор. Ему больше всего нравился 68-й маршрут: Виттенау, Веддингплац, Розенталерплац, Лихтенберг. Он разглядывал толпы народа на тротуарах, любовался фасадами домов, широко открывая глаза при виде кинотеатров, вывесок и окон с флагами, окрашивающими город в новые, доселе неведомые ему цвета. На балконах реяла свастика. У окошка ему казалось, что это не трамвай, а корабль, отправившийся в великий крестовый поход. Черные рубашки эсэсовцев с теми же свастиками на поясах. Посередине толпа, мудрая и стройная, – мужчины в безупречных костюмах, женщины выряжены так, будто собрались на бал. В мае воздух почернел от пепла книг, сегодня же небо сияло безупречной синевой. Над городом полоскался на ветру нацистский стяг. Но в отличие от него сердце у Роберта, если можно так выразиться, было приспущено.